Сегодня это тихий центр. Даже не верится, что меньше, чем столетие тому назад, тут находилось самое поганое место Москвы - недоброй памяти Хитровка. Это, тем не менее, именно так. Нынешняя уютная площадка с типовым школьным зданием посередине и невысокими спокойными домиками вокруг некогда были признанной криминальной столицей страны.
А начиналось все вполне миролюбиво. Почтенный москвич, генерал-майор Хитрово решил извлечь какую-никакую выгоду из принадлежавшего ему клочка земли. Он расчистил эту землю, замостил ее и выстроил там лавки для торговцев - преимущественно тех, кто специализируется на овощах и мясе.
Несмотря на некоторую отдаленность от крупнейших магистралей, рынок неожиданно сделался популярным. "Московские ведомости" сообщали: "площадь Хитрова рынка уже не вмещает всех прибывающих возов, они помещаются по ведущим к ней переулкам, и даже на Солянке... Какой, какой живности нет там. Куда ни оглянись, всюду возы с поросятами, телятами, баранами, гусями, утками, курами, индейками, с гусиными потрохами, с говядиной и солониной, с коровьим маслом, дичью".
Не удивительно, что здесь со временем начали собираться многочисленные москвичи и пришлый люд, которые искали себе незатейливой поденщины. Начала складываться своего рода биржа труда. Для удобства соискателей устроили навес. Обилие легкомысленных, наивных, "неиспорченных" провинциалов подтянула на Хитровку криминал. Выманивать, а то и просто воровать у "гостей города" нехитрые "подъемные" было совсем-совсем не сложно. Лишенные средств к существованию, приличной одежды (новые "приятели", как правило, легко выменивали ее на обноски с незначительной доплатой, которая сразу совместно пропивалась), а также возможности купить обратный билет, приезжие довольно быстро сами опускались и криминализировались. Становились алкоголиками. Сколачивали свои маленькие банды.
Так и пошло. О мясе, репе и капусте все благополучно позабыли. Во главу угла выбилось пьянство, попрошайничество, проституция в самых что ни на есть омерзительных формах и, ясное дело, криминал серьезный - убийства, скупка краденого и тому подобные делишки.
К сожалению, городские власти, в том числе полиция, брезговали, да и побаивались появляться на Хитровке. Формально признавалось и само существование Хитровки, и та роль, которую она играет в жизни города Москвы. Существовало даже "Попечительство о бедных Хитрова рынка". Время от времени члены его собирались в комфортных домах, пили чай и принимали резолюции: "Борьба с громадным социальным злом, которое представляет собой Хитров рынок, возможна только при постройке ночлежных домов, удовлетворяющих требованиям гигиены и дающих возможность постоянного общественного контроля над их обитателями".
Время от времени в притоны заходила знаменитая московская благотворительница - великая княгиня Елизавета Федоровна. Она убеждала пьяных хитрованцев отдавать своих детей в приюты.
Но ни к каким реальным результатам эти действия, конечно же, не приводили. Образцовые ночлежки требовали денег, а ребенок был для нищего необходимым инструментом - с ним гораздо больше подавали.
В результате в самом центре города Москвы возникла абсолютно обособленная территория со своими криминальными законами, чуть ли не с конституцией своей. Во всяком случае, беглые каторжники чувствовали здесь себя вполне вольготно. Сами власти не стремились проводить тут эффективные спецоперации, а для жителей этого гетто было делом чести молчать о подобных обитателях Хитрова рынка.
Изредка лишь удавалось отловить в хитровской преисподнии какую-нибудь воровскую мелочь. О чем газеты сразу же печатали духоподъемные отчеты приблизительно такого плана: "9 августа стоявший на Хитровке городовой заметил у ворот ночлежного дома Ярошенко крестьянина Малоярославского уезда Герасима Швова, которому воспрещено жительство в Москве; солдатик направился к нему, чтобы задержать его; Швов же вбежал по лестнице на второй этаж, и видя, что городовой его преследует, выпрыгнул из окна во двор, с вышины 9 аршин, но был задержан успевшим сбежать с лестницы городовым. Швов никаких ушибов и повреждений не получил".
В большинстве же случаев, логистика Хитрова рынка спасала его обитателей от редких случаев преследования.
* * *
Из цивилизованных московских жителей здесь был "своим" только один, пожалуй, человек - Владимир Гиляровский. Он не без бахвальства писал: "Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок.
Одну из подобных трущоб Москвы я часто посещал в продолжение последних шести лет".
Хвастаться, однако, было чем. Действительно, Владимир Алексеевич весьма серьезно рисковал, когда, будучи репортером, отирался в здешних неприветливых притонах. С другой же стороны, огромнейших усилий стоило прослыть почти своим в этом кошмарном месте. Однако цель, что называется, вполне оправдывала средства.
Дело том, что в 1880-е годы (речь идет как раз о них) Владимир Алексеевич решил сменить свою актерскую карьеру на писательскую, журналистскую. Постепенно, год за годом нарабатывать имя и популярность - этот вариант был неприемлем для динамичного Владимира Алексеевича. Ему требовалось все и сразу.
Для этого следовало выдумать что-нибудь новенькое, то, чем пренебрегали (или же гнушались) все его предшественники-репортеры. Одной из таких инноваций и стала Хитровка. Начинающий газетчик приходил на этот рынок, садился в какой-нибудь из многочисленных здешних шалманов, заказывал себе выпивку и еду (выпивка - только водка в запечатанных бутылках, а еда - исключительно яйца, Гиляровский при всей авантюрности не хотел заразиться каким-нибудь тифом) и щедро (щедрость трудностей не представляла, все там стоило гроши) угощал других завсегдатаев. Им, разумеется, брались уже хитровские "деликатесы" - студень, селедка, печенка, вареное горло. И, за пьяным разговором (благо сам Владимир Алексеевич, что называется, "держал удар" - мог пить спиртное литрами и совершенно не пьянеть) поднимались всевозможные животрепещущие темы - криминального, естественно, характера.
А потом это все появлялось в газетах. Без указания имен "информаторов" - чтобы не создать им сложностей. В результате "информаторы" были только рады Гиляровскому. Еще бы - и напоит, и напоит, и побалагурит, а потом еще газету принесет, в которой все то балагурство можно прочитать. Словом, не человек, а ангел воплощенный.
Тем не менее, Владимир Алексеевич каждый раз искренне радовался, возвращаясь с подобных "редакционных заданий": "Я вышел на площадь. Красными точками сквозь туман мерцали фонари двух-трех запоздавших торговок съестными припасами. В нескольких шагах от двери ваялся в грязи человек, тот самый, которого "убрали" по мановению хозяйской руки с пола трактира... Тихо было площади, только сквозь кой-где разбитые окна "Каторги" глухо слышался гомон, покрывавшийся то октавой Лаврова, оравшего "многую лету", то визгом пьяных "теток":
Пьем и водку, пьем и ром, Завтра по миру пойдем..."
* * *
Одна беда - меры предосторожности в виде яиц и водки не всегда давали результат. Гиляровский то и дело подцеплял какую-нибудь гадость. Его мемуары полнятся такими вот фрагментами: "На одном из расследований на Хитровке, в доме Ярошенко, в квартире, где жили подшибалы, работавшие у В. Н. Бестужева, я заразился рожей.
Мой друг еще по холостой жизни доктор Андрей Иванович Владимиров лечил меня и даже часто ночевал. Температура доходила до 41°, но я не лежал. Лицо и голову доктор залил мне коллодиумом, обклеил сахарной бумагой и ватой. Было нечто страшное, если посмотреться в зеркало.
В это время зашел ко мне Антон Павлович Чехов, но А. И. Владимиров потребовал, чтобы он немедленно ушел, боясь, что он заразится.
Когда я стал поправляться, заболел у меня ребенок скарлатиной. Лечили его А. П. Чехов и А. И. Владимиров. Только поправился он - заболела сыпным тифом няня. Эти болезни были принесены мной из трущоб и моими хитрованцами.
- Вот до чего ваше репортерство довело! - говорила мне няня".
* * *
Случалось, что хитровские "агенты" сами приходили к Гиляровскому с экстренными сообщениями. Он вспоминал: "Мои хитрованцы никогда не лгали мне. Первое время они только пугали мою молодую жену: стучит в двери этакий саженный оборванный дядя, от которого на версту несет водкой и ночлежкой, и спрашивает меня. С непривычки, конечно, ее сперва жуть брала, а потом привыкла, и никогда ни один из этих корреспондентов меня не подвел".
Со временем супруга свыклась. Тем более, в газетах то и дело попадались эксклюзивные заметки ее мужа: "На днях на Хитровом рынке, в ночлежном доме инженер-капитана Ромейко, агентами сыскной полиции арестовано пятеро известных воров, много раз судившихся, сидевших в тюрьмах и бежавших с места ссылки. В числе их, между прочим, арестован один беглый из Сибири, сначала назвавшийся московским мещанином, но потом уличенный сыскной полицией. Все пятеро арестованных в момент ареста в ночлежной квартире были в одном нижнем белье, так что их, чтобы отправить в участок, пришлось ранее одеть в арестантские халаты. Между тем все пятеро в день ареста явились в ночлежный дом более или менее прилично одетыми, но все платье, а равно как и деньги, пропили и проиграли в карты съемщику квартиры. Не мешало бы за съемщиками квартир иметь более внимательное наблюдение. Съемщики эти, из которых редкие не привлекались к суду за укрывательство и покупку краденого, плату за ночлег в размере 5 копеек считают далеко не главным доходом, как это следовало быть. Гораздо более пользы получают они от торговли водкой распивочно, тайно от покупки за неимоверно дешевую цену заведомо краденого и приема в заклад вещей по 5 и 10% за несколько дней.
В заклад принимаются даже паспорты ночлежников, и этот вклад у съемщиков считается верным, так как заложивший паспорт обязательно должен его выкупить в случае поступления на место и т. п. Если же заложивший паспорт, как и бывали примеры, заявит об этом полиции и потребует через нее возвращения паспорта, то никогда ничего не получит, так как съемщик этот паспорт или продаст кому-нибудь из воров, или прямо уничтожит. Кроме того, многие съемщики держат у себя публичных женщин, которые заманивают посетителей в нарочно имеющиеся при ночлежной квартире отдельные ну мерки и заставляют покупать у съемщика водку и платить за нумер, если можно так назвать конуру без всякой мебели, устланную рогожами. Некоторые же из съемщиков непосредственно участвуют в кражах и дают средства и указания ворам на совершение краж, за что воры непременно приносят для продажи краденое съемщику".
Сидя в редакции, подобное не написать.
* * *
Иногда Владимир Алексеевич водил на Хитров рынок представителей московской творческой интеллигенции. В частности, в 1902 году, когда МХТ ставил пьесу Горького "На дне", Гиляровский всем устроил своего рода экскурсию. Которая чуть было не закончилась трагедией - прознав о появлении большой компании людей с часами, портмоне и портсигарами, здешние рецидивисты сговорились сделать "темную". К счастью, самого "экскурсовода" во время о ней предупредили. Владимир Алексеевич писал о том, как удалось предотвратить кровопролитие:
"А под шум рука Дылды уже у лампы. Я отдернул его левой рукой на себя, а правой схватил на лету за горло и грохнул на скамью. Он - ни звука.
- Затырсь! Если пикнешь, шапку сорву. Где ухо? Ни звука, а то...
Все это было делом одного момента. Мелькнула в памяти моя бродяжная жизнь, рыбинский кабак, словесные рифмованные "импровизации" бурлака Петли, замечательный эффект их, - и я мгновенно решил воспользоваться его методом.
Я бросился с поднятым кулаком, встал рядом с Болдохой и строго шепнул ему:
- Бороду сорву.- И, обратясь к центру свалки... заорал диким голосом: - Стой, дьяволы!.. - и пошел, и пошел...
Все стихло. Губы у многих шевелились, но слова рвались и не выходили.
- Не бойсь, не лягну, - шепнул я Болдохе... и закатился финальной тирадой, на которую неистовым голосом завизжала на меня нищенка, босая, в одной рубахе, среди сгрудившихся и тоже босых нищих, поднявшихся с логова.
- Окстись! Ведь завтра праздник, а ты... - и тоже меня руганула очень сочно.
Я снял с головы шапку, поклонился ей в пояс и весело крикнул:
- С праздничком, кума!
- Бгаво... бгаво... - зааплодировал первым барин, а за ним переписчики, мои актеры, нищие и вся шатия, вплоть до утюгов, заразилась их примером и хлопала в первый раз в жизни, не имея понятия о том, что это выражение одобрения".
По словам же режиссера Станиславского, все было еще более драматургично: "Под предводительством писателя Гиляровского, изучавшего жизнь босяков, был устроен обход Хитрова рынка... В описываемую ночь, после совершения большой кражи, Хитров рынок был объявлен тамошними тайными властями, так сказать, на военном положении. Поэтому было трудно посторонним лицам достать пропуск в некоторые ночлежные дома. В разных местах стояли наряды вооруженных людей. Надо было проходить мимо них. Они нас неоднократно окликали, спрашивали пропуска. В одном месте пришлось даже идти крадучись, чтобы "кто-то, сохрани бог, не услышал!" Когда прошли линию заграждений, стало легче. Там уже мы свободно осматривали большие дортуары с бесконечными нарами, на которых лежало много усталых людей - женщин и мужчин, похожих на трупы. В самом центре большой ночлежки находился тамошний университет с босяцкой интеллигенцией. Это был мозг Хитрова рынка, состоявший из грамотных людей, занимавшихся перепиской ролей для актеров и для театра. Они ютились в небольшой комнате и показались нам милыми, приветливыми и гостеприимными людьми. Особенно один из них пленил нас своей красотой, образованием, воспитанностью, даже светскостью, изящными руками и тонким профилем. Он прекрасно говорил почти на всех языках, так как прежде был конногвардейцем...
Все эти милые ночлежники приняли нас, как старых друзей, так как хорошо знали нас по театру и ролям, которые переписывали для нас. Мы выставили на стол закуску, то есть водку с колбасой, и начался пир. Когда мы объяснили им цель нашего прихода, заключающуюся в изучении жизни бывших людей для пьесы Горького, босяки растрогались до слез...
Особенно один из ночлежников вспоминал былое. От прежней жизни или в память о ней у него сохранился плохонький рисунок, вырезанный из какого-то иллюстрированного журнала: на нем был нарисован старик отец, в театральной позе, показывающий сыну вексель. Рядом стоит и плачет мать, а сконфуженный сын, прекрасный молодой человек, замер в неподвижной позе, опустив глаза от стыда и горя. По-видимому, трагедия заключалась в подделке векселя. Художник Симов не одобрил рисунка. Боже! Что тогда поднялось! Словно взболтнули эти живые сосуды, переполненные алкоголем, и он бросился им в голову... Они побагровели, перестали владеть собой и озверели. Посыпались ругательства, схватили - кто бутылку, кто табурет, замахнулись, ринулись на Симова... Одна секунда и он не уцелел бы. Но тут бывший с нами Гиляровский крикнул громоподобным голосом пятиэтажную ругань, ошеломив сложностью ее конструкции не только нас, но и самих ночлежников. Они остолбенели от неожиданности, восторга и эстетического удовлетворения. Настроение сразу изменилось. Начался бешеный смех, аплодисменты, овации, поздравления и благодарности за гениальное ругательство, которое спасло нас от смерти или увечья".
* * *
Самым же благородным обитателем Хитровки был доктор Кувшинников, служивший здесь врачом. Владимир Алексеевич в своих рассказах о Хитровке, разумеется, не обошел его вниманием: "Пока я собирал нужные для газеты сведения, явилась полиция, пристав и местный доктор, общий любимец Д. П. Кувшинников.
- Ловкий удар! Прямо в сердце,- определил он. Стали писать протокол. Я подошел к столу, разговариваю с Д. П. Кувшинниковым, с которым меня познакомил Антон Павлович Чехов.
- Где нож? Нож где? Полиция засуетилась.
- Я его сам сию минуту видел. Сам видел!- кричал пристав.
После немалых поисков нож был найден: его во время суматохи кто-то из присутствовавших вытащил и заложил за полбутылки в соседнем кабаке".
Дмитрий Кувшинников, будучи гражданином благородным и самоотверженным, нарочно, для того, чтобы служить московской бедноте, выбрал участок, обслуживающий территорию Хитрова рынка. И, соответственно, и принимал, и жил на казенной квартире в здании Мясницкой полицейской части, прямо под деревянной каланчей. Здание по сей день стоит во дворе дома 8 по Малому Трехсвятительскому переулку. Правда, каланчу снесли, хотя в 1925 году ее предполагали оставить как "памятник уходящего быта".
Медицинские истории же, как не трудно догадаться, здесь случались самые разнообразные. От случая с ножом, описанного Гиляровским до обычных бытовых конфликтов: "27 сентября в доме Кулакова на Хитровской площади, крестьянин Филипп Сидоров, 33 лет, будучи в нетрезвом виде, поссорился с крестьянкой Агафьей Трофимовой, которой он ухитрился откусить нос".
Как ни странно, господин Кувшинников известен всей более-менее читающей России, да и, по большому счету, зарубежью. Правда, не под своим именем, а как герой чеховского рассказа "Попрыгунья" Осип Дымов.
Чеховский Дымов был слегка нелепым, увлеченным доктором, влюбленным в свою легкомысленную женушку - бездельницу с амбициями и прощающий ей все. Вспомнить хотя бы самый яркий эпизод - про то, как Дымов на второй день после Троицы "купил закусок и конфет" и поехал к жене на дачу. Он сидел в поезде, "и ему весело было смотреть на свой сверток, в котором были завернуты икра, сыр и белорыбица". Дымов еще не знал, что не удастся ему отведать этих вожделенных лакомств, что Ольга Ивановна, супруга, уже пообещала быть на свадьбе у телеграфиста Чикильдеева, и Дымова сходу развернут обратно в город за розовым платьем, перчатками и украшениями из искусственных цветов. А икру, сыр и белорыбицу после его ухода съедят два брюнета и толстый актер.
Прототип Осипа Дымова был ясен москвичам - доктор Дмитрий Павлович Кувшинников. Собственно Попрыгунья - жена Кувшинникова, Софья Петровна. А томный и самовлюбленный художник Рябовский, с котором безнравственная Попрыгунья изменяла своему законному Осипу Дымову - тоже художник, Исаак Левитан.
Чехов сетовал: "Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама узнала себя в 20-летней героине моей "Попрыгуньи", и меня вся Москва обвиняет в пасквиле.
Главная улика - внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор, она живет с художником…"
Михаил Нестеров писал своим родным: "Как-то обедал у чеховской "Попрыгуньи", и она в знак чего-то навязала мне какой-то болгарский браслет на память. Нечего делать - взял. Была и она у меня, восторгам и всевозможным выходкам не было конца".
Прототипам даже клички дали соответствующие.
Не удивительно - сходства, на самом деле, далеко не ограничивались тем, что кто-то пишет красками, а кто-то доктор. Помимо этого, в рассказе вполне узнаваемо описаны квартира Дымовых и манеры всех трех действующих лиц. Совпадения точны до курьезного. Вот, например, воспоминания Т. Л. Щепкиной-Куперник о том, как Софья Петровна украсила свое супружеское гнездышко: "Эту квартиру она устроила оригинально, "не как у всех". В столовой поставила лавки, кустарные полки, солонки и шитые полотенца "в русском стиле", спаленку свою задрапировала на манер восточного шатра, по комнатам у нее гулял ручной журавль и т. п.".
А вот жилище "попрыгуньи" Чехова: "В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было не пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь".
Вот воспоминания чеховского брата, Михаила Павловича о приемах у Кувшинниковых: "Как-то так случилось, что в течение целого вечера, несмотря на шумные разговоры, музыку и пение, мы ни разу не видели среди гостей самого хозяина. И только обыкновенно около полуночи растворялись двери и в них появлялась крупная фигура доктора, с вилкой в одной руке и с ножом в другой, и торжественно возвещала:
- Пожалуйте, господа, кушать".
А это - Чехов, "Попрыгунья": "Дымова в гостиной не было, и никто не вспоминал об его существовании. Но ровно в половине двенадцатого отворялась дверь, ведущая в столовую, показывался Дымов со своею добродушною кроткою улыбкой и говорил, потирая руки:
- Пожалуйте, господа, закусить".
И подобных "совпадений" - множество.
Кроме того, Софья Петровна, как и Ольга Дымова была дамой донельзя эксцентричной. Об этом ходили истории и анекдоты. Рассказывали, например, как госпожа Кувшинникова подошла к окошечку вокзальной кассы и сказала:
- Пожалуйста, билет туда и обратно.
- А куда билет? - поинтересовался служащий.
- Ах, какое вам дело! - ответила Ольга Петровна.
Не удивительно, что Антон Павлович вдрызг разругался и с Исааком Левитаном, и с супругами Кувшинниковыми.
* * *
Правда, окончание чеховской истории и настоящей, жизненной, ничуть не совпадает. Если верить "Попрыгунье", умный, талантливый, самоотверженный, красивый, добрый и безропотный, с неудавшейся семейной жизнью и даже жизнь свою закончивший красиво и трагически – отсасывал у мальчика через трубочку дифтеритные пленки, заразился и умер. Тут-то жена его и поняла, кого лишилась, только было уже поздно.
Но действительный доктор Кувшинников не отсасывал ни у кого дифтеритные пленки. Умер он своей смертью. А супруга его, "Попрыгунья" в 1902 году, спустя десятилетие после того, как был опубликован чеховский рассказ, ухаживала за каким-то престарелым тяжелым больным, заразилась от него и умерла.
Такое вот неканоническое развитие событий.
* * *
А Хитровка прекратила свое долгое, зловредное существование только в 1924 году. И сообщил об этом со страниц "Известий" сам Владимир Гиляровский: "Только теперь Московский совет приступил к ликвидации Хитровки... Сделано то, о чем прежде и не мечталось. И делается вовремя - летом, когда большая часть обитателей Хитровки расползлась из Москвы".
Гиляровский расставался с одним из важнейших для своей карьеры, да и жизни, мест.
Увы, Владимир Алексеевич в те времена довольно редко выходил из дома, а если выходил, то, в основном, на всевозможные интеллигентские мероприятия. Истинного положения вещей он, разумеется, не знал и знать не мог. Упомянутый уже Ю. Федосюк писал в своих воспоминаниях: "Неподалеку была Хитровка, бывший печально знаменитый Хитров рынок. Хотя милиция давно закрыла все ночлежки и притоны и выслала всех сомнительных хитрованцев, нравы этого московского дна еще долго давали себя знать. Хитровка была рядом с моей школой, и некоторым ученикам приходилось пересекать ее по дороге в школу или домой. Одним из таких людей был учившийся на два класса старше меня Леня Хрущев, сын будущего генсека, а в то время секретаря МК. Жили Хрущевы в новом доме в Астаховском (бывшем Свиньинском) переулке. Леня, завзятый двоечник и прогульщик, парень лихой и сильный не раз подвергался нападением хитрованцев.
- Надо сделать так, чтобы не мы боялись Хитровки, а она боялась нас, - говорил, выступая на каком-то пионерском собрании приятель Лени, по фамилии Троицкий, а по кличке Мустафа: несмотря на чисто русскую фамилию, у него была совершенно татарская физиономия. - А для этого надо развивать мышечную силу. Надо быть сильнее хитрованцев, тогда они нас будут уважать и бояться. Как это сделать? Очень просто. - И Мустафа тут же с помощью венского стула стал показывать, как развивать бицепсы".
* * *
Вот таким причудливейшим образом сплелись в этой истории официальная Хитровка с неофициальной, генсек Хрущев с писателем Чеховым, старые названия переулков с еще более старыми, великая княгиня Елизавета Федоровна с писателем Чеховым, краевед Федосюк с художником Левитаном, а доктор Кувшинников с откушенным носом крестьянки Сидоровой.