Знаменитая Таганская тюрьма для уголовников (а с конца девятнадцатого века и для политических преступников) была построена в 1804 году. И, хотя она уже полсотни лет не существует (на ее месте выстроили несколько пятиэтажек, но не для кого-нибудь, а для московских милиционеров), память о тюрьме жива. Видимо, отчасти потому, что это пенитенциарное учреждение не обволакивалось никакой таинственностью и, более того, играло примечательную роль в жизни обычных горожан. В дореволюционном справочнике "Вся Москва", к примеру, есть такая запись: "В тюрьме имеются мастерские: слесарно-кузнечная, переплетная, столярная, портновская, сапожная, шорная, ткацкая и многие другие. Заказы принимаются ежедневно от 7 часов утра до 5 часов дня".
Так что для окрестных жителей, спокойненько носивших туалеты от таганских узников, тюрьма была отнюдь не местом, где сосредоточены злодейства, скорбь и всевозможные лишения, а обычной мастерской, куда приходят за заказом и докучливо ругаются, если заказ не сделан к сроку (мало ли что, закройщика, к примеру, в карцер посадили).
* * *
В этой тюрьме довелось сидеть известному предпринимателю и меценату Савве Мамонтову. Не за политику, а за растрату. Влас Дорошевич об этом писал: "В деловой области есть такая черта, где кончается простая "деловитость" и начинается "художественное творчество". Самое простое, легко и безопасное - сидеть на процентных бумагах и стричь купоны. При нашей вялости, инертности, трусливости, отсутствии инициативы Мамонтов был для нас собственным Лессепсом (инициатор и организатор прорытия Суэцкого канала, так же попавший под суд - АМ.).
Мамонтов раскидался со своими делами как раскидываются многие, но он раскидался шире других, потому что у него полет был шире других.
То, что он сделал, вызывал к жизни, останется и будет приносить пользу.
Азартный или не азартный делец Мамонтов?
Обсуждая этот вопрос, общество должно много и много подумать о том, с какими палками в колесах приходится считаться на Руси деятельному и предприимчивому человеку".
В тюрьме же Мамонтов по большей части занимался лепкой. Ему отвели одиночную камеру и не противились доставке свежей глины с воли.
* * *
В восстание 1905 года Таганская тюрьма, как, впрочем, и другие тюрьмы города Москвы, сделалась центром событий общественно-значимых. В. Г. Тан-Богораз писал в повести "Дни свободы": "Сеня и Маша еще долго ходили по улицам и, несмотря на голод и усталость, не хотели вернуться. С четырех часов пополудни толпа пошла по дороге к Таганской тюрьме, повинуясь той же повелительной идее об освобождении арестованных.
- Если не освободим, то пропоем хоть Марсельезу перед тюрьмой, - говорили в толпе. - Пусть они узнают, что пришла свобода.
До Таганки было так далеко, что дети все-таки упали духом и вернулись с полдороги. Потом рассказывали, что у Таганки сначала была стычка, затем завязались переговоры, и один смельчак вошел в контору с красным знаменем в руках, водрузил его на стол рядом с зерцалом и потребовал освобождения арестованных. После некоторых пререканий и переговоров по телефону, пришло разрешение выпустить почти всех. Их вывели в контору, и человек с красным знаменем приветствовал их от имени освобожденного народа и даже вручил тут же старосте артели политических револьвер браунинг как лучшую защиту неприкосновенности личности".
Возможно ли было такое? Не факт. Но то, что в эти дни Москва была готова уверовать и в чих, и пих, и в черта-дьявола, и в революцию - это бесспорно.
* * *
После революции здешние мастерские продолжали использоваться по прямому назначению. Один из обитателей Таганки, князь С. Трубецкой упоминал их в мемуарах: "Уже некоторое время тому назад в Таганской тюрьме был организован "Отдел малолетних преступников", и нами тремя Карательный Отдел решил возглавить педагогический персонал Отдела. "Отбывающие наказание" в Таганской тюрьме должны были принудительно работать (опять таки для коммунистов и социалистов делалось исключение). При тюрьме были мастерские - швейная, сапожная, переплетная, кроме того было несколько отдельных должностей - работа в канцелярии тюрьмы, кролиководство. Теперь были созданы должности "воспитателей малолетних преступников": на последние мы и были назначены… Наше… положение в тюрьме не было лишено оригинальности. С одной стороны, мы - "преступники, отбывающие наказание", да еще контрреволюционеры, то есть куда хуже уголовных; с другой стороны, Карательный Отряд обратил внимание на безобразия, творящиеся в тюрьме, и назначил нас начальниками Отдела малолетних преступников… Тюремное начальство точно не понимало, какое же мы, наконец, занимаем положение, но его очень устраивало перевалить на нас большую долю ответственности за "малолетних"".
А типографией руководил сам Иван Дмитриевич Сытин. Он писал в воспоминаниях: "Мне предложили работать руководителем типографии при Таганской тюрьме. Наше Товарищество в прежнее время имело здесь большой корпус с 500 работавшими; здесь у нас производилась брошюровка мелких книг. Мне показали типографию; работали в ней три плохонькие машины, в кассах случайный, захудалый шрифт, две линовальные машины - вот и все оборудование!
Предложение скромное: начать работать, привести все в порядок, оживить, освежить, применить, пополнить и добавить стереотипное отделение. Все затраты вначале исчислены были в 7500 рублей, а снабжение бумагой на необходимые заказные работы до 10 тысяч рублей.
Я не хотел уходить от дела. Хоть маленькая, да типография, и самым внимательным образом повел дело, ожидая результатов".
Тот же князь Трубецкой рассказывал о "старой гвардии" - сотрудниках тюрьмы, оставшихся еще с дореволюционных лет: "Среди стражи тюрьмы большинство были старые служащие. У одного из них, помню, была медаль за 35 лет беспорочной службы (конечно, в советское время он ее не носил). Дисциплина среди персонала в то время стояла очень низко, и было забавно видеть, как при проходе начальника тюрьмы стража небрежно отдавала ему честь (иногда сидя!) и как эти старослужащие вытягивались в струнку и четко отдавали честь Джунковскому (Владимиру Федоровичу, в прошлом генерал-лейтенанту и губернатору Москвы), проходившему по тюрьме в своем грязном рабочем фартуке. Самарину, моим друзьям и мне старая стража отдавала честь, конечно, куда менее четко, чем Джунковскому, но все же неизмеримо более почтительно, чем тюремному начальству, к которому она относилась с почти нескрываемым презрением и пренебрежением. При этом, в отношении к нам почтительность старой стражи была совершенно бескорыстной: никогда ничего мы им не давали, да и давать не могли. Один только раз один из стариков-стражников обратился к Самарину и ко мне за помощью. Во время его дежурства из его коридора убежал "политический" смертник. Старика должны были за это судить. Не знаю, с кем он посоветовался, но какой-то борзописец составил для него "прошение", которое он и принес нам с Самариным на просмотр. Боже мой! - как оно было составлено! Стражник слезно просил принять во внимание его беспорочную службу "в царское время" (более 25 лет), в течении которой ни один политический преступник у него не убежал (преступниками были тогда революционеры!), "потому что тогда был порядок, а теперь никакого порядка нет, - как же за ним (преступником) уследишь?". Мы с Самариным убедили стражника не подавать такого прошения, которое могло ему только навредить, и, не без смеха и не без труда, составили для него другое прошение, применяясь к его стилю и обстоятельствам…
Старые стражники, когда никого из подозрительных людей вокруг не было, нередко титуловали меня "ваше сиятельство", видимо, очень этим наслаждаясь. Они поголовно были против "новых порядков": "Ну на что это похоже? Вот, к примеру, генерал Джунковский, Митрополит (Кирилл Казанский) и вы здесь сидите, а кому сидеть следовало бы, всем заправляют!.. Долго ли, ваше сиятельство, это продлится, а то один конец - погибать!.."
Трудно придумать ситуацию абсурднее - тюремщик преклоняется перед заключенными, открыто презирая тех, кто "правосудие" вершит. Естественно, в те времена казалось, что большевистский морок должен обязательно закончится в самом что ни на есть ближайшем будущем.
Зверства же здесь совершались невообразимые: "Однажды ночью одному заключенному отрезали голову… Вся тюрьма знала, что это было сделано по приговору уголовных, за неотдачу карточного долга. Должник пытался скрыть, что у него была возможность отдать долг, за это его и казнили. Глава уголовных несомненно знал все дело и, очень вероятно, сам вынес, если не выполнил приговор, но следствие, разумеется, дальше нахождения трупа не пошло".
В основном жизнь "Таганки" послереволюционной была пусть и напряженной, но рутинной: "Вспоминая Таганскую тюрьму, я часто представляю себе типичный тюремный вечер. Работы в мастерских кончились, заключенные вернулись в свои камеры. В тюрьме начинается массовое пользование "динам" для согревания воды или супа. "Динамами" называли примитивнейшие, самодельные машинки, которые, варварски используя электрический ток для освещения, могли нагревать жидкость, в которую они опускались. Тока для этого, по словам инженеров, расходовалось в несколько раз больше, чем в нормальных аппаратах для нагревания, а при нагревании супа обычно получалось короткое замыкание и перегорали предохранители. Наши электротехники из уголовных ухитрялись заменить свинцовые предохранители простыми гвоздями, но тогда вместо предохранителей стали загораться и перегорать сами провода. И почти каждый вечер, от неумеренного пользования "динам", по нескольку раз потухал свет, иногда в отдельных коридорах, иногда по всей тюрьме сразу… Водворялась темнота, наполненная криками и руганью стражи, тонувшими в криках и ругани уголовных. "Келлер, - кричали со всех балконов тюрьмы, - чини, такой-сякой, свет; что нам, в темноте что ли, такой-сякой, сидеть! Келлер был электротехник, а в тюрьме сидел за убийство.
В начале вечера при первых перегораниях электричества, Келлер и его помощники кричали в темноту: "Снимай, такие-сякие, динамы!" - и приступали к починке. С каждым последующим перегоранием ругань с обеих сторон усиливалась в геометрической прогрессии, и, наконец, доведенный до белого каления Келлер, приправляя свои слова затейливой руганью, кричал, что он света больше чинить не будет… В тюрьме на более или менее долгое время водворялась темнота, но отнюдь не тишина…
Такие вечера мы проводили не раз. Помню как-то, по случаю чьих-то именин, кажется, Джунковского, у нас в камере собралось несколько гостей. Между тем, после нескольких починок Келлер наотрез отказался чинить электричество и мы были приговорены провести вечер в темноте. Тогда я, ощупью в потемках, пробрался по коридору к Келлеру (в другое крыло тюрьмы) и - новая иллюстрация действия "деликатного обращения" - попросил его "на сегодняшний вечер для наших гостей " не допускать темноты в нашем коридоре. Келлер не узнал меня, когда я вошел в его темную камеру, и встретил, как полагается, руганью, но узнав, тотчас извинился и немедленно совершенно бескорыстно исполнил мою просьбу и чинил нам свет еще два-три раза за этот вечер".
Вот что значит - князь.
В те времена в Таганку заключенных приводили пешим ходом. Один из современников, Владимир Марцинковский вспоминал: "Идти было далеко - из центра Москвы в Таганку.
Шло нас человек двадцать. Из этой среды сразу же прибился ко мне один молодой офицер из Красной армии (как оказалось, из охраны поезда Троцкого). Он очень не доверял окружающим. "Уж позвольте мне с вами не разделяться", - просил он. Еще один вступил в нашу тройку - это был староста нашей камеры, старый политический деятель - эсер.
Жаркий весенний день. Мы идем по Москве. Толпы народа идут, как ни в чем не бывало.
Вокруг нас конвойные с револьверами в руках, наготове...
Повстречавшийся старик-извозчик роняет с козел: "Вот так преступников набрали!.."
На Таганской улице трудный подъем в гору. Разрешают остановиться на отдых. Многие выбиваются из сил, под тяжестью мешков и чемоданов.
Садимся на тротуаре. За нами поодаль следуют женщины, очевидно, жены некоторых из заключенных. Одна из них подходит с ребенком лет трех. Она прощается с мужем: ведь ведут уже в настоящую тюрьму; пропала надежда на освобождение. Слезы текут по щекам молодой женщины. Ребенок молча смотрит широко раскрытыми глазами на отца и на мать...
Вот и Таганская тюрьма. Тяжелые железные ворота затворяются за нами.
Нас вводят в большую переднюю и оставляют впредь до распределения по камерам".
Внутренности же тюрьмы, как говорится, оставляли желать лучшего: "Солнечная Москва, с ее журчащими апрельскими ручьями, осталась позади.
Нас ведут внутрь тюрьмы. Стоя в первом этаже, находишься как бы на дне огромного колодца; по стенам его четыре этажа сплошных железных балконов, соединенных железными лестницами: на балконы выходят ряды дверей - они ведут в одиночные камеры. Их более пятисот. Темно, угрюмо...
Мы стоим около конторки - где производится регистрация и распределение по камерам. Маленький сухенький старичок-чиновник, совсем не тюремным, тихим отеческим голосом объясняет каждому что-то. Среди суровости и официальности его голос звучит как-то особенно успокаивающе. Нас втроем помещают вместе согласно нашей просьбе.
Мы должны пройти карантин. Целое крыло первого этажа называется этим именем. Камеры здесь особенно грязны, неустроены, с разбитыми стеклами. Арестанты не заботятся об их благоустройстве - ибо жить в них приходится лишь временно. Фактически назначение карантина состоит как будто в том, чтобы испытать тюремную жизнеспособность новичка: уж если в этом неопрятном отделении выживет, так в остальных помещениях тюрьмы и подавно выдержит. За мою бытность один старичок не выдержал и скончался; он принадлежал к числу так называемых "неомарксистов": так в шутку называли у нас группу арестованных на каких-то именинах, где распевалось юмористическое стихотворение по адресу Карла Маркса.
Нам попалась камера на редкость грязная. Земляного цвета мешок с деревянными опилками, и притом дырявый, валялся на полу. Другой лежал на железной койке, привинченной к стене. "Кому лежать на койке? По старшинству уступим вам", - сказал офицер, обращаясь к старому эсэру.
- Нет, уж тогда бросим жребий, - сказал он. Бросили жребий; он достался все-таки старшему из нас. Мы вдвоем улеглись кое-как на полу. На другой день эсэр ушел от нас в так называемый политический коридор - а мы вдвоем перебрались в более светлую камеру. Пришлось мне здесь подвергнуться экзамену в здоровьи.
Окно в камере было разбитое, по ночам было очень холодно; отопление в тюрьме было центральное, но оно испорчено. Чувствую озноб, головную боль, опасаюсь: не тиф ли? Неужели умереть придется в тюрьме?
Это была странная болезнь: фельдшер не мог ее определить".
Условия же были, для людей неподготовленных, самые ужасающие: "Хлеба давали от полуфунта до фунта в день. Этот кусок назывался на местном жаргоне "пайкой", и он служил в тюрьме денежной единицей: так, например, за очистку камеры от насекомых я должен был заплатить "специалисту" три "пайки". Днем предлагали суп - нередко из гнилого конского мяса, такой зловонный, что обычно арестованные отказывались его принимать: дежурный заключенный с громом прокатывал медный котел с этой похлебкой до уборной, там выливал его и в награду за свои труды вылавливал оставшиеся на дне несколько картофелин. Какой-то зеленый лист (я не ботаник, не берусь определить - только не капустный) плавал иногда на поверхности. Не забудем, что тогда вне тюрьмы Россия вообще голодала - многие не имели и того, что нам давали. Затем после супа на второе блюдо мы получали 2-3 ложки гороховой каши (или, так называемой, полбенной); к ужину давали то же, что и на обед, да три раза в день выдавался кипяток. Изредка давали немного сахару.
Не удивительно, что среди арестантов при таком питании сильно было развито малокровие и туберкулез.
Спасала нас приносимая извне от родных и друзей "передача". Вторник и суббота, дни "передачи", были в тюрьме особенно чтимыми. Лишнего никогда не бывало, ибо при каждом из нас, имевших передачу, кормился кто-либо из верхних этажей, так называемой "шпаны" (словом "шпана" на тюремном жаргоне называется "рвань", "голытьба", мелкие воришки и т. п.).
Вскоре питание наше значительно улучшилось: партийные устроили голодовку, и мы, причисленные к политическим, вместе с ними стали получать улучшенную пищу, - рисовый суп, иногда с рыбой, компот; два раза в месяц от Политического Красного Креста приносили сыр, сахар и т. п. Если в гигиеническом отношении мы страдали в силу принципа: "всяк за всех виноват", неся ответственность за чужую нечистоплотность, то в этом случае мы испытали обратное - получив незаслуженное улучшение, добытое трудами и страданием других…
Прогулка длилась полчаса на маленьком дворике с высоким забором. Хорошему освежению организма способствовали гимнастические упражнения, которыми руководил один бывший среди нас вице-адмирал. Таганка - тюрьма неряшливая, и ее преимущество в большом беспорядке, который давал нам много свободы, особенно в смысле взаимного общения: можно было свободно ходить по всей тюрьме; камеры одиночные были, в силу того же "квартирного кризиса", перенаселены, вмещая по 3, 4 и даже до 7 человек, к потому почти целый день они были открыты…
Кстати, о камере. Это узкая каменная келья, имеющая пять шагов длины и 2,5 шага ширины. К одной стене привинчена кровать; в прежнее время она с 8 часов утра подтягивалась к стене и запиралась на замок. Другие 2-3 кровати устраивались из старых коек, укрепленных на железных ведрах (парашах). Маленький столик привинчен к стене. В двери знаменитый глазок, отверстие величиной с медный пятак, в которое часто заглядывает надзиратель. Вверху, под потолком, окно с толстой железной решеткой.
На ночь нас обязательно запирали, и мы даже просили об этом, ибо иначе нам угрожало ограбление со стороны верхних этажей. Эта мера, впрочем, еще не вполне обеспечивала нашу безопасность - ибо воры отпирали камеры отмычкой. Для предупреждения подобного нашествия мы в своей камере вешали на дверную ручку медную обеденную миску".
И лишь некоторые, как тот же Марцинковский становились от таких условий содержания лишь мудрее и учились радоваться малому: "Я хотел бы много написать о тюремном окне. Это отдушина в смрадной келье.
Через нее видишь то, что так мало замечаешь на свободе - кусок неба. Ночью тихо смотрит оно с вышины мерцающими звездными очами... Сколько миров там в этой таинственной бездне! Днем небо сияет кроткой лазурью; проходят облака. Это почти единственная "природа" в тюрьме.
На окно прилетали голуби, воробьи собирать крошки оставшейся пиши - милые крылатые гости! По утрам и вечерам с пронзительным писком носились стрижи.
Если влезть на окно, можно видеть Москву: вон серо-желтые стены и башни Спасского монастыря (там концентрационный лагерь человек на 500); весь обрамленный зеленью Донской монастырь; с другой стороны пылает в лучах червонным золотом Храм Христа Спасителя. Взор впивается в ту сторону: там, пройдя мысленно два, три бульвара, будешь на Бронной, дома...
Но ближе - взору открывается прозаическая картина: тюремный двор; часовой на вышке за забором (его называют Петрушкой) наблюдает за гуляющими арестантами. "Отойди от окна", - кричит он, если видит группы гуляющих, скучивающихся у окон. Но окно в тюрьме имеет свою непреодолимую мистическую власть. Если не иметь свободы, то хоть видеть ее в созерцании!"
* * *
Кстати, тогда же, в 1922 году в этой тюрьме сидел известный в городе авантюрист Остап Беньяминович Шор - главный прототип Остапа Бендера. Этот факт даже попал в роман "Двенадцать стульев": "Администратор трудился, как грузчик. Светлый бриллиантовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок…
- Скорее, - крикнул он Остапу, - вашу бумажку.
- Два места, - сказал Остап очень тихо, - в партере.
- Кому?
- Мне.
- А кто вы такой, чтоб я вам давал места?
- А я все-таки думаю, что вы меня знаете.
- Не узнаю.
Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.
- Ходят всякие, - сказал администратор, пожимая плечами, очередному умслопогасу, - кто их знает, кто они такие... Может быть, он из Наркомпроса?.. Кажется, я его видел в Наркомпросе... Где я его видел?
И, машинально выдавал пропуска счастливым теа и кинокритикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.
Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу".
* * *
А ближе к концу прошлого столетия тюрьма стала совсем далеким символом. И Владимир Высоцкий, незадолго до смерти, говорил на концерте в подмосковной Дубне: "Была такая песня:
…Цыганка с картами, дорога дальняя… Дорога дальняя, казенный дом. Быть может, старая тюрьма Таганская Меня, парнишечку, по новой ждет.
Песня не моя, песня народная. Ее пели по поводу знаменитой тюрьмы, в которой раньше сидели политзаключенные каторжане. Кстати, двенадцатилетний Маяковский принимал участие в подкопе под эту тюрьму для того, чтобы спасти политкаторжанок. Значит, тюрьма была знаменитая".
Разумеется, история про Маяковского - чистейший вымысел, когда ему было двенадцать лет, его семья еще в Москву не переехала. Но главное здесь, разумеется, не скрупулезность факта, а совсем другое - мощность символа.
Кстати, в 1963 году Высоцкий посвятил этой тюрьме одну из своих песен:
- Эй, шофер, вези в Бутырский хутор, Где тюрьма,- да поскорее мчи! - Ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал - Разбирают уж тюрьму на кирпичи. - Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам... Ну да ладно, что ж, шофер, тогда вези меня в "Таганку", - Погляжу, ведь я бывал и там. - Разломали старую "Таганку" - Подчистую, всю, ко всем чертям! - Что ж, шофер, давай назад, крути-верти назад свою баранку,- Так, ни с чем, поедем по домам. Или нет, шофер, давай закурим, Или лучше - выпьем поскорей! Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Однако же, впоследствии, в том числе на концерте в городе Дубне, он уверял, что фраза "Разломали старую "Таганку" относится, в действительности, не к тюрьме - к театру.
Что ж, художник в праве сам распоряжаться своим творчеством.
* * *
Кстати, поговаривают, что именно здесь возникло колоритное слово "Баланда". Якобы один из поваров "Таганки" по фамилии Баландин отличался чрезмерным воровством, и приготовленная им еда была невероятно мерзкой - даже по тюремным меркам. Заключенные в конце концов не выдержали и сварили Баландина в супе. С того события и пошло слово "баланда".