Дом "Четвертак"
Писатель Юрий Карлович Олеша больше любил выпить, чем поесть. Тем не менее, именно он создал мощный образ реформатора советского питания - главного героя повести "Зависть" Андрея Бабичева.
"Он заведует всем, что касается жранья.
Он жаден и ревнив. Ему хотелось бы самому жарить все яичницы, пироги, котлеты, печь все хлеба. Ему хотелось бы рожать пищу. Он родил "Четвертак".
Растет его детище. "Четвертак" - будет дом-гигант, величайшая столовая, величайшая кухня. Обед из двух блюд будет стоить четвертак.
Объявлена война кухням.
Тысячу кухонь можно считать покоренными.
Кустарничанию, восьмушкам, бутылочкам он положит конец. Он объединит все мясорубки, примуса, сковороды, краны... Если хотите, это будет индустриализация кухонь".
Фактически, речь идет о фабрике-кухне - новой формы советского общепита. Первое заведение этого типа открылось в 1925 году в Иванове (в то время - Иваново-Вознесенске). Нарком здравоохранения Николай Семашко назвал его "бомбой, брошенный в старый быт". Обед стоил 20 копеек и состоял из литровой порции первого блюда (либо щей, либо лапши с мясом), жареного мяса с картофельным пюре и зеленым горошком (в качестве гарнира могли выступать макароны с яйцом) и порции мороженого. В день здесь выпускали около пяти тысяч обедов.
Вильям Похлебкин писал, что заведение нового типа "состояло из мясорубок (электромясорубки) большой производительности, фаршемесилок для приготовления котлетной массы, машинок для чистки рыбы, костерезок и костедробилок, колбасных шприцев, корнерезок, шинковальных машин, машин-картофелечисток, протирочных машин, механических терок, промывочных машин и др".
В скором времени фабрики-кухни стали открывать по всей стране.
Ответ Юрия Олеши
"Зависть" написана практически сразу же после открытия первой фабрики-кухни, в 1927 году. Без сомнения, она была ответом Юрия Карловича на стремление превратить одну из важнейших частей мировой культуры в мертвый, а потому равнодушный конвейер. К тому же там не подавали алкоголь, что для Олеши было в принципе недопустимым. Сам он любил уютные и неспешные заведения, где можно за рюмкой и скромной закуской пообщаться с приятелями. Обсудить новости, посостязаться в остроумии.
В фабриках-кухнях все это, конечно, было в принципе немыслимо.
Не удивительно, что вторым главным героем "Зависти" был сосед, помощник и ненавистник Бабичева - романтик и раздолбай Николай Кавалеров. Олеша признавался: "Кавалеров - это я сам".
А еще Юрий Карлович с удовольствием наблюдал, как сыпется соль с поверхности ножа. И той же привычкой он наградил Кавалерова.
"Обращали ли вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя никаких следов, - нож блещет, как нетронутый?" - спрашивает Кавалеров читателей.
Мастер гастрономических образов
Гастрономические образы были присущи Юрию Олеше не только в литературе, но и в жизни. Он говорил про бутерброды с красной икрой: "пожар, который не опасен".
А когда разругался с Валентином Катаевым, утверждал: "Если пропустить большой шампур через подъезд, где живет Катаев, получится отличный шашлык из мерзавца!”
Увидев своего знакомого перед листом, исписанным на идише, спросил: "Веня, зачем ты рассыпал чай на бумагу".
Легендарному ресторатору по кличке Борода - Якову Розенталю (прообразу Арчибальда Арчибальдовича из булгаковского "Мастера и Маргариты") - он дал второе прозвище, Жопа в кустах. Видимо, имелась в виду уникальная способность Розенталя в нужный момент возникать будто бы ниоткуда и предотвращать любой конфликт.
По аналогии с роялем в кустах.
Вот что Олеша писал про спектакль в театре Вахтангова: "Я шел раскланиваться мимо актеров, лица которых пахли земляникой. Как я люблю этот запах театра, запах моей молодости!"
А вот короткая фраза из "Трех толстяков": "Женщина уронила толстую кошку. Кошка шлепнулась, как сырое тесто".
И оттуда же: "Цветочница уронила миску. Розы вылились, как компот".
Писал о Сухаревом рынке: "Я запомнил хлеб с изюмом, большие, похожие на суздальские церкви, штуки хлеба".
Его гастрофантазии были неиссякаемыми.
А как-то раз Юрий Олеша и Михаил Светлов затеяли своеобразную дуэль.
Олеша произнес:
- Раков не едят. Их разрушают.
Светлов парировал:
- Поданные мозги такие светлые, как будто теленок еще ни разу не думал.
Олеша не сдавался:
- Открытая коробка шпрот выглядит как народный хор. Напоминает сложенные на животе руки.
Светлов отвечал:
- А банка с маринованными перцами похожа на раздевалку в общежитии у гномов.
Сидящий вместе с ними композитор-песенник Никита Богословский был в восторге.
Скромное наследие Юрия Олеши
Увы, Юрий Олеша написал не так много. А романов только два - "Три толстяка" и "Зависть". Но как же прекрасен был торт в "Толстяках" в который случайно уселся продавец воздушных шаров: "Он сидел в царстве шоколада, апельсинов, гранатов, крема, цукатов, сахарной пудры и варенья, и сидел на троне, как повелитель пахучего разноцветного царства. Троном был торт".
Чтобы спасти ситуацию, находчивые кондитеры так и оставили продавца в торте. Его голову щедро укутали кремом. А потом были еще украшения: "Появились цукаты. Всех сортов, всех видов, всех форм: горьковатые, ванильные, кисленькие, треугольные, звездочки, круглые, полумесяцы, розочки".
В жизни Юрия Карловича такой роскоши никогда не было. Но, возможно, он тайно об этом мечтал.
Кстати, Олеша всю жизнь завидовал славе Александра Дюма. А тот был автором не только приключенческих романов, но и великолепного Большого кулинарного словаря.
А еще Юрий Карлович любил мороженое. Писал в своих воспоминаниях: "С ногами в кресле, глотая мороженое, я читал Куприна".
Завсегдатай пивных и ресторанов
Олеша любил атмосферу ресторанов, кафе и пивных. Еще в юные годы, в Одессе он часто сидел в легендарном "Гамбринусе" на невысоком бочонке и произносил необычные тосты:
- За Блока, за поэзию, за музыку, за весенние карнавалы на земле!
Впоследствии, приезжая в Одессу, Олеша останавливался в "Лондонской" гостинице. И там же сидел в ресторане. Заказывал котлеты по-киевски, модный в то время крем "Марго" и яблоки в тесте.
Первой же московской общепитовской резиденцией Юрия Карловича, еще в двадцатые годы был кавказский духан на Тверской, недалеко от телеграфа. Он там занимал отдельный кабинетик, в котором и ел, и пил, и писал. Время от времени к нему заглядывали знакомые. Если работа не шла, Олеша приглашал за стол. Если, наоборот, работалось легко, наливал посетителю стакан белого вина, протягивал руку и произносил:
- До следующего раза.
Олеша говорил: "Здешние посетители во многом помогают мне как типаж, и они отдаленно напоминают мне итальянский театр масок. И хозяин ко мне привык и не отказывает в кредите, когда это нужно".
Впрочем, со временем Олеша выработал очень верную теорию: когда работаешь - не пить и когда пьешь - не работать. К сожалению, сам он не всегда придерживался этого замечательного правила.
Рассказывали, что однажды Юрий Олеша и Валентин Катаев, прогуливаясь по Тверской, познакомились с двумя провинциальными барышнями. Зашли в ресторан, заняли отдельный кабинет. Заказали шампанского, ананасов. Вылили шампанское в большую хрустальную вазу, начали резать туда ананасы. Как в "Увертюре" Игоря Северянина:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро!
Одна из барышень не выдержала, возмутилась:
- Что это вы хулиганничаете? Кабачки в вино крошите!
В Доме Герцена
Олеша часто бывал в Доме Герцена на Тверском бульваре - писательском клубе с рестораном. Писал: "Прихожу в Дом Герцена часа в четыре. Деньги у меня водятся. Авторские за пьесу. Подхожу к буфету. Мне нравятся стаканчики, именуемые лафитниками. Такая посудинка особенно аппетитно наполняется водкой. Два рубля стоит. На буфете закуска. Кильки, сардинки, мисочка с картофельным салатом, маринованные грибы. Выпиваю стаканчик. Крякаю. даже как-то рукой взмахиваю. Съедаю гриб величиной с избу. Волшебно зелен лук. Отхожу.
Сажусь к столу.
Заказываю эскалоп.
Собирается компания.
Мне стаканчика достаточно. Я взбодрен".
Князь "Националя"
Впоследствии излюбленным заведением Юрия Карловича стал ресторан в гостинице "Националь", в начале Тверской улицы (тогда - улицы Горького). Он там сидел каждый день. Сам себя называл "князем "Националя"". А после войны, после туркменской эвакуации - "акыном "Националя"".
Как правило, Юрий Олеша появлялся там где-то в районе полудня. Усаживался за свой столик, заказывал кофе. К нему подсаживались литераторы. Да и не только литераторы. А дальше события могли развиваться по-разному.
Собственно, эта непредсказуемость - один из самых мощных притягательных магнитов таких мест. Не знаешь, что произойдет буквально через две минуты.
Даже когда Юрий Карлович находил в себе силы отказаться от алкоголя, он все равно посещал свой родной ресторан. Мучился, но бодрился. Писал в дневнике: "Днем с Володей Бугаевским в "Национале". Он выпил полтораста граммов коньяку, съел де-воляй. Я пил кефир, тоже очень вкусно".
После его смерти из подобных записей, из дневников и мемуаров сделают книгу под названием "Ни дня без строчки". И эта книга войдет в один ряд с "Тремя толстяками" и "Завистью".
Не только "Националь"
А вообще Юрий Карлович был органичен во всех заведениях. Разве что кроме фабрики-кухни. Актер Борис Ливанов вспоминал: "Обыкновенное московское кафе, когда в нем бывал Олеша, вдруг превращалось в сказочный дом приемов неподражаемого Юрия Карловича. Да, Олеша умел преображать мир. В самой его фигуре не было ничего бытового, банального".
Журналист и краевед Яков Белицкий вспоминал: "Он часто ходил... в магазинчик на углу, в метро, в радиокомитет, который находился за вестибюлем метро, на Пятницкой, 25".
"Магазинчик", скромно упомянутый Белицким, был на самом деле винным магазином. В нем торговали не только на вынос, но и распивочно. Это особо привлекало автора "Трех толстяков".
Лев Никулин писал об Олеше: "Разговаривал он с самыми разными людьми. Я спрашивал его, о чем он мог говорить с теми, кого встречал на Пятницкой. Он отвечал:
- Очень интересно".
Олеша и официантки
Для Юрия Карловича было огромным удовольствием раздавать комплименты официанткам. В своем любимом "Национале" он говорил налево и направо: "У вас волосы цвета осенних листьев". "На ваших часах время остановилось - с тем, чтобы полюбоваться вами".
Он часто бывал в пивной рядом с писательским домом, в Вишняковском переулке. Там работала огромная и мускулистая подавальщица. Олеша называл ее Мадонной в Вишняках.
Как-то раз в "Метрополе" Юрий Карлович неожиданно встал, поднялся на носки (а он был низкорослый), обхватил голову официантки ладонями, поцеловал ее в лоб и произнес:
- Королева!
"Королева" сгрузила с подноса на стол вино, фрукты и удалилась, исполненная внутреннего ликования.
А поэт Лев Озеров писал, как Юрий Карлович однажды принимал меню в "Национале". Сначала взял его прямо из рук официантки, трепетно прижал к груди, только затем положил на стол, и поцеловал обе ее руки.
Последние годы
В последние годы Олеша практически ничего не писал. И не издавался. Денег, соответственно, не было. Но он продолжал каждый вечер ходить в свой любимый "Националь". Другие посетители, разумеется, почитали за честь угостить живого классика водкой и бутербродом.
Как-то раз он поинтересовался, а по какому классу его похоронят. Ему, разумеется ответили, что по довольно высокому и дорогому, как знаменитого писателя.
- А нельзя похоронить меня по самому низкому классу, а разницу выплатить сейчас? - спросил Олеша.
Умер писатель в 61 год, от сердечного приступа. Никто не сомневался в том, что этот приступ вызвал алкоголь.
Говорят, что когда Юрий Карлович скончался он был должен "Националю" какую-то немыслимую сумму. И тогда официантки скинулись и оплатили его долг.
Они обожали своего "князя".
Из книги: Алексей Митрофанов, "Любимая еда русских писателей".