Дворовая песенная лирика была самая разная - героическая, любовная, экстремальная, даже историческая. Преобладала, разумеется, любовная. Где только брали эти песни - совершенно не понятно. Пели их с подвыванием, закатывая глаза.
Пары шли и проходили мимо Старого зеркального пруда. Я мечтал о девушке любимой, Что недавно мной пренебрегла. Прошлое мое ты презираешь, Прошлое мое так далеко, Ты прошла, и ты теперь не знаешь, Как в любви признаться нелегко. Мне волос твоих теперь не гладить, Алых губ твоих не целовать. Не сумели мы с тобой поладить, Не сумеем встретиться опять. Хочется к груди твоей прижаться, Хочется тебя поцеловать, Хочется навек с тобой остаться, Хочется так плакать и рыдать.
Или, например, такая песня - одновременно и любовная, и героическая, и, даже с сюжетом, что, кстати, не редкость в дворовом песенном эпосе. Действительно, песни, в которых "что-то происходит" пользовалась повышенной популярностью.
Из-за пары распущенных кос, Что пленили своей красотой С оборванцем подрался матрос, Подстрекаемый шумной толпой. Оборванец был молод, силен, В нем кипела играла любовь А матрос был войной изнурен, Он упал, с горла хлынула кровь... Оборванец на корточки сел, Чтоб лицо у врага увидать. В нем родного он брата узнал, Но не мог его раньше узнать. И шумела, ревела толпа, И стоял оборванец босой, А в сторонке стояла она, Белокурой играя косой.
Наш современник, знаменитый музыкант Алексей Козлов вспоминал: "Одной из важных составляющих дворовой жизни после войны были песни. Они так и назывались - дворовые песни. Их пели все. И благочинные пионеры, и школьники, и шпана, огольцы, блатные, жулики, которые все были перемешаны в одном дворе. Но были среди этих песен настоящие блатные, тюремные, лагерные, хулиганские, с матом, похабные, а были и чистые, детские, пионерские песни, но они были дворовые. Их не пели у костра в пионерлагере или на сборах в школе. Это была своя подпольная детская музыкальная культура… Если давать характеристику этим пионерским дворовым песням, то можно сказать, что они были романтическими и экзотическими. Дело в том, что там пелось о каких-то пиратах, ковбоях, просто моряках, джунглях, и о том, о чем мы, в общем, не имели никакого представления. Отсутствие такой информации восполняла литература, в частности, повести и рассказы Александра Грина, этого очень необычного, странноватого писателя, который выдумал какую-то особую страну со своими названиями городов и портов, с необычными именами героев, с гипертрофированными злодеями и прекрасными героями. Эта литература, она не просто у нас вызывала интерес к экзотике, она и воспитывала в детских душах лучшие тогда качества. В те детские годы образ моряка был очень популярен. И у меня был тоже такой короткий период увлечения этой тематикой. Я пытался носить какие-то клеши самодельные, доставать тельняшки, бескозырки, делать наколки. Это было такое поветрие. Мы пели песни о разных иностранных моряках, которые дерутся между собой. А действие происходило в каких-то неизвестных городах с названием, например, Кейптаун. Это было название, которое ни о чем не говорило. Так же, как Зурпаган из рассказов Александра Грина…
Музыка тогда звучала в дворовой жизни довольно часто. И ее роль была очень велика. Это были не просто только дворовые песни. Мы пели песни из кинофильмов, вот из тех самых трофейных фильмов, которые тогда были так популярны. В первую очередь, конечно, фильм "Три мушкетера". Этот фильм принес увлечение шпагами. Мы начали все во дворах сражаться, нанося друг другу жуткие травмы. В результате этого увлечения появилось довольно много детей калек с поврежденными глазами, но остановиться было невозможно. Мы делали самодельные шпаги, щиты и, разделяясь на две команды, сражались, невзирая ни на что. И при этом пели замечательные мелодии из этого кинофильма. Я помню, что кто-то тогда придумал дурацкие слова на эту мелодию и во всех дворах ее пели.
Вори-вори-воришка Залез ко мне в карман, Он вытащил рублишко И смылся в ресторан".
Помню, присутствовала даже историческая, можно сказать, краеведческая тематика. У нас она была представлена песней на стихи Леонида Филатова "Пушкин":
Тает желтый воск свечи, Стынет крепкий чай в стакане, Где-то там, в седой ночи, Едут пьяные цыгане Полно, слышишь этот смех Полно, что ты, в самом деле? Самый белый в мире снег Выпал в день твоей дуэли Знаешь, где-то там вдали, В светлом серпантинном зале Молча встала Натали С удивленными глазами В этой пляшущей толпе В центре праздничного зала Будто свечка по тебе, Эта женщина стояла Встала и белым бела Разом руки уронила Значит, все-таки, была, Значит, все-таки, любила! Друг мой, вот вам старый плед Друг мой, вот вам чаша с пуншем Пушкин, Вам за тридцать лет Вы совсем мальчишка, Пушкин! Тает желтый воск свечи, Стынет крепкий чай в стакане, Где-то там, в седой ночи, Едут пьяные цыгане.
О Филатове мы толком ничего не знали, о том, что это его песня, даже не догадывались. Дворовые песни вообще как будто не имели авторства. Оно, во всяком случае, ровным счетом никого не интересовало.
Зато это незнание позволяло врать песни безбожно. Я не про мотив, это и так понятно. Сами тексты от бесконечного повторения перелицовывались до незунаваемости и теряли последние признаки логики.
Вот, например, как у нас пелся "Пушкин". Прошли десятилетия, а помню ее так, как будто только что допел последние слова, отложил в сторону гитару, отломил от протянутой сигареты фильтр (кстати, весьма распространенное дворовое пижонство) и самая красивая девушка протянула мне горящую бензиновую зажигалку (одноразовых газовых в то время, естественно, не было).
Тает белый воск в свечи, Стынет крепкий чай в стакане. Слышишь, Саша, как в ночи Едут пьяные цыгане? Друг мой, вот вам теплый плед. Друг мой, вот вам чаша с пуншем. Вам всего семнадцать лет, Вы еще мальчишка, Пушкин! Где-то там, в ночной дали, Где-то в серпантинном зале Встала ночью Натали С удивленными глазами. Встала, вся белым бела, Молча руки опустила. Значит, все-таки, ждала, Значит, все-таки, любила!
Начисто лишенная темы дуэли, с Пушкиным, помолодевшим ровно на два десятилетия, наполненная множеством несуразностей, песня пользовалась бешеным успехом. Желтый воск, ставший белым - это еще туда-сюда. Но чего ради Натали, которой в тот момент было всего четыре года, вставала ночью, опускала руки, словом, проделывала все эти телодвижения?
Сейчас-то ситуация более-менее понятна. Мы знали, что у Пушкина была жена, некая Натали, красавица. И что в какой-то момент что-то пошло не так. На этом наши знания заканчивались. О том, что Натали могла быть моложе своего супруга на целых тринадцать лет, мы, разумеется, не догадывались, да особенно и не гадали. Пушкину, как и нам, было семнадцать. Ну, нормально, ей, наверное, тоже.
Главное мечтательно закатывать глаза и старательно подвывать в конце каждой строки:
Значит, все-таки, жда-ала-а-а-а-а, Значит, все-таки, люби-ила-а-а-а-
Выше голос, выше:
а-а-а-
И еще выше:
а-а-а-а!
И успех местных красавиц, некурящих но вооруженных на подобный случай зажигалками, вам обеспечен.
Поэт Алексей Дидуров даже посвятил дворовым песням московских коммуналок отдельную песню под названием "Шанхай" (другое название - "Песня о песнях детства"):
Злачный полночный Шанхай, Караван шейха Али - В песнях двора, в детской дали Сколько баллад я слыхал! Сколько там было вранья, Столько же было огня - Этот огонь, злой, как жаргон, Вшит семиструнно в меня! Мир черно-белых чудес, Драк и фиксатых принцесс - Я твой двойник и ученик Племени хмурых повес... Рвал я решетку тюрьмы, Раненый, падал с кормы - В парадняках, в чреве Москвы Песни пьянили умы! Брел я сквозь стужу времен, Щурясь на льдистый неон - Сдвинулся быт, но не забыт Идолов тех пантеон, И в чернобыльской пыли Рядом со мною шагай В злачный Шанхай, в мрачный Шанхай Караван шейха Али...
Лейтмотивом же здесь следуют отсылы к известной дворовой песни "Из Ташкента в Иран". Такое ощущение, что эта песня была вечная. Ее пели в послевоенные годы - годы детства Алексея Алексеевича Дидурова. Пели и раньше. И мы в семидесятые ее тоже пели. Основным инструментом была, разумеется, все та же гитара - в дидуровское время семиструнная, а в наше уже шестиструнка. Кром того, я, на правах дворового интеллектуального хулигана, спаял нечто наподобие синтезатора на батарейках и с колонкой. Для игры на этом синтезаторе был необходим такой же безупречный музыкальный слух, как для игры на скрипке. У скрипки нет ладов, а у моего чудовища не было вообще ничего кроме пимпочки, которую можно было крутить либо по часовой, либо против часовой стрелки. И тогда мерзкий звук, издаваемый колонкой, плавно менял свою высоту. На большее я, к сожалению, не был способен.
Абсолютным музыкальным слухом не обладал никто из нас, но это не смущало. Пимпочка самозабвенно крутилась, лилась над московской окраиной вечная песня:
Из Ташкента в Иран Все идет караван. Он везет для паши Сорок тонн анаши. Сорок дней без воды Все идут верблюды. О, Аллах, помоги До воды им дойти. Караванщик Али Вынул маузер свой - Показался вдали Пограничный развод. Караванщик Али Вдруг привстал в стременах Показался вдали Их родимый Иран.
Вариантов этой песни было множество - вместо Ирана иногда встречался Пакистан, вместо паши - байбаши.
Откуда взялась эта песня и куда потом делась - неведомо.