Сначала про птиц
До революции Трубная площадь была известна в первую очередь благодаря очаровательному рынку, на котором продавали птиц. Бытописатель Е. П. Иванов рассказывал: "В Москве с давних пор существовал специальный птичий рынок, по воскресным дням располагавшийся на Трубной площади. Пестрота посетителей этого рынка конкурировала с Сухаревкой. Продавцы птиц отличались оригинальной манерой говорить с покупателями, причем часто вводили в свою речь элементы острословного характера".
И приводил пример такого говора: "Тисковый зяблик… Три рубля прошу… Поет, сударь, цви… цви… цви, а в конце натуральное коленце - "Федя". Жаворонки их пение понимают. Если есть жаворонок, чего лучше - в два голоса отрабатывают. Другой только жаворонок подметки чистить зяблику не годится -на кого попасть! С таким тисковый зяблик сидеть, честное слово, рядом не станет, а сядет - со зла своим калом подавится. У соседа какой зяблик? За чужую говорить не могу, не моя птица, ключа у меня от нее нет. Есть у меня дома юла, та черноголовкой валяет, синицей маленькой и большой, чечевицей и варакушкой. На именины свои - Игнатия богоносца - у Ивана Ивановича выменял".
Продать на Ваганьково
И так далее, так далее, на всем на птичьем рынке, с утра и до позднего вечера. Человек случайный и не подготовленный за пять минут с ума сойдет от этой дикой смеси из реполовов, муравьиных яиц, котяшкиных деревень и тисковых зябликов. А бывалый птичник по-другому вообще себя не мыслил, проводил в подобном бормотанье весь базарный день.
Кстати, у птичников были особенные, довольно циничные хитрости. Самая безобидная - продать обученного голубя или еще какую птаху, которая при первой же возможности сбежит от нового хозяина и прилетит к старому - для очередной продажи. Н бывали вещи и гораздо менее гуманные. Тот же Е. П. Иванов писал: "Старые птичники, для того чтобы постоянный покупатель-любитель чаще производил покупку, старались снабжать его таким "товаром", который не выживал и быстро "падал", "ослабевал", т. е. умирал в неволе.
Для этого существовал излюбленный жестокий прием: при высаживании выбранного экземпляра из клетки продавец, беря его в руку, незаметно сдавливал его под крыльями, отчего у птицы получалось внутреннее кровоизлияние и ослабевала деятельность сердца. Принесенная с рынка живая покупка начинала быстро хиреть и погибала в день-два. Поэтому многие любители держания в клетке певчих птиц чаще всего пересаживали их сами, не доверяя торгашу".
Это называлось - "продать на Ваганьково".
В день Благовещения
Особенно же колоритно выглядела площадь на праздник Благовещения, когда существовал обычай выпускать на волю птиц. Обычай очень древний и довольно популярный. Александр Сергеевич Пушкин даже упомянул его в одном стихотворении, но, правда, косвенно:
В чужбине свято наблюдаю Родной обычай старины: На волю птичку выпускаю При светлом празднике весны. Я стал доступен утешенью; За что на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Я мог свободу даровать!
Александр Сергеевич даже не сомневался, что суть обычая будет понятна и современникам, и далеким-далеким потомкам.
Кстати, стихотворение так и называлось - "Птичка".
Приключения обезьянки
А про площадь в этот праздник писал московский литератор И. А. Белоусов: "В день Благовещения этот базар увеличивался против обыкновенного в несколько раз. У москвичей существовал исстари обычай выпускать в этот день на волю птиц...
Мне рассказывали о таком случае, бывшем в 80-х годах. Одна купеческая компания возвращалась с загородного кутежа утром в день благовещенья. Проезжая мимо Трубного рынка, один из молодых купчиков вспомнил, что в этот день выпускают на волю птиц, и предложил остановиться и исполнить обычай старины, но было слишком рано - торговля еще не начиналась, палатки были заперты_ Что было делать? А тут подвернулся какой-то мальчик-болгарин с обезьяной.
- Давай выпустим обезьяну, - решили купцы. - Сторговались, купили, отвязали цепочку от обезьяны, заулюлюкали. Обезьяна бросилась в сторону и быстро забралась на дерево…
Купцы уехали довольные.
Мальчик - владелец обезьяны - хотел было заманить ее к себе, но обезьяна действительно почувствовала себя на воле, перескакивала с дерева на дерево и никак не давалась себя поймать…
А базар уже начинался, толпы народа стали наполнять площадь, и внимание всех было обращено на прыгающую обезьяну, около нее собралась такая огромная толпа, что заполнила проезды и прекратила движение. Полиция обратила внимание, вызвала наряд жандармов, усилила наряд полицейских и с трудом разогнала толпу".
Багрицкий и Трубная площадь
Большой же любитель пернатых поэт Э. Багрицкий не смог обойти этот рынок вниманием. Он воспел его в "Стихах о соловье и поэте":
Весеннее солнце дробится в глазах, В канавы ныряет и зайчиком пляшет. На Трубную выйдешь - и громом в ушах Огонь соловьиный тебя ошарашит... Куда как приятны прогулки весной: Бредешь по садам, пробегаешь базаром!.. Два солнца навстречу: одно - над землей, Другое - расчищенным вдрызг самоваром. И птица поет. В коленкоровой мгле Скрывается гром соловьиного лада... Под клеткою солнце кипит на столе - Меж чашек и острых кусков рафинада... Любовь к соловьям - специальность моя, В различных коленах я толк понимаю: За лешевой дудкой - вразброд стукотня, Кукушкина песня и дробь рассыпная... Ко мне продавец: - Покупаете? Вот. Как птица моя на базаре поет! Червонец - не деньги! Берите! И дома, В покое, засвищет она по-иному... От солнца, от света звенит голова... Я с клеткой в руках дожидаюсь трамвая. Крестами и звездами тлеет Москва, Церквами и флагами окружает... Нас двое! Бродяга и ты - соловей, Глазастая птица, предвестница лета. С тобою купил я за десять рублей - Черемуху, полночь и лирику Фета! Весеннее солнце дробится в глазах, По стеклам течет и в канавы ныряет. Нас двое. Кругом в зеркалах и звонках На гору с горы пролетают трамваи. Нас двое... А нашего номера нет... Земля рассолбдела. Полдень допет. Зеленою смушкой покрылся кустарник. Нас двое... Нам некуда нынче пойти; Трава горячее, и воздух угарней,- Весеннее солнце стоит на пути. Куда нам пойти? Наша воля горька! Где ты запоешь? Где я рифмой раскинусь? Наш рокот, наш посвист Распродан с лотка... Как хочешь - Распивочно или на вынос? Мы пойманы оба, Мы оба - в сетях! Твой свист подмосковный не грянет в кустах, Не дрогнут от грома холмы и озера... Ты выслушан, Взвешен, Расценен в рублях... Греми же в зеленых кусках коленкора, Как я громыхаю в газетных листах!..
И, хотя большая часть этого произведения посвящена тяжелой доле русского поэта, толчком, первопричиной все же послужил именно рынок на Трубе.
Медовый Спас
Еще один церковный праздник выделялся здесь, на площади, из прочих дней - так называемый Медовый Спас. Художник-передвижник В. Перов писал: "Шумно и пыльно на Трубной площади в Спасов день первого августа. Еще накануне заметно там больше движения, шуму и ругани, чем в обыкновенное время. Ни один проходящий не упускает случая потаскаться там и позевать на торопливые приготовления к празднику. Мальчишки, растрепанные, грязные, еле одетые и босые, стоят толпами и, погрузясь в созерцание, забыли все: и строгий наказ хозяина "слетать мигом", и неизбежную награду за медленное исполнение возложенного на них поручения. Да и нельзя было не забыться и не засмотреться на все то, что делалось в этот день на Трубной площади…
Загорелой рукой, перепутанной жилами, как веревками, вооруженный ломом пуда в два, неугомонный человек выворотил камни, покойно лежавшие на площади, а в вырытых ямах воздвиг и укрепил круглые столбы. На столбах легли перекладины; сверху поставили стропила, и не прошло часа, как явилась на свет божий наскоро сколоченная и обтянутая парусиной клетка, называемая балаганом. За первым балаганом построился второй, а за ним третий и так далее и далее потянулись они справа до самой горы, где начинается бульвар.
Налево же поместились коньки всех цветов и видов; между ними повисли, качаясь, зеленые ящики, называемые каретами; подальше стояли качели, а еще дальше приютился и Петрушка с вечными своими - цыганом, квартальным и доктором. За качелями скромно в сторонке построились походные рестораны с продажею пива и меда. Итак, вся эта местность превратилась в какой-то игрушечный город. Посреди его была и площадь. Только не собор красовался на ней и не присутственные места окружали ее, а посреди всего этого разнообразия воздвигся и прикрепился к земле в виде паутины так называемый колокол с продажею зелена вина - красы буйного веселья всякого народного гулянья".
Трубная площадь: утро
А наутро наступил, собственно, праздник: "Вот загудел большой колокол в соседнем монастыре, мягко разливаясь по всему окружающему пространству. Кончилась и обедня. Народ толпами повалил к месту удовольствия. Со всех сторон бегут мальчишки. Посмотрите направо. В облаке пыли, задрав кверху голову, как дикий конь, преследуемый стаей голодных волков, несется с товарищами в растерзанном виде и без копейки денег кривой Петька. Он порывисто дышит от быстрого бегу, а в груди его хлюпит, как в грязном чубуке. Чудак этот Петька! Карманы его полны бабок. Он худ и грязен, зачастую и голоден, но всегда доволен и весел. Многие дивятся, как это не оторвется его голова: так тонка и худа его искусанная блохами шея. По ремеслу - он сапожник, по званию - мещанин. Все бьют и ругают Петьку, и только ленивый его не трогает...
Плетется и Калиныч, старик из богадельни. Ему уже лет за семьдесят. Он слаб на ногах, да и плоховато видит, но не пропускает практически ни одного гулянья... На нем полосатый халат и картуз на вате, с козырьком чуть ли не в заслонку. В правой руке клюка, а в левой - корзинка, в которую он постоянно собирает выброшенные апельсинные и лимонные корки, посушив которые на солнце, пьет с ними чай и даже угощает товарищей. Спешит и артель позолотчиков, запоздавшая из-за расчета с хозяином. А вот почти бегом валит ватага фабричных... Показались и монахини, подходя к каждому и прося пискливо на "украшение храма божия"".
Казалось бы, какая ерунда, какой там праздник! Сплошь какие-то трагические личности. Но ничего, таков уж город под названием Москва. Истинный народный праздник грубоват, иной раз даже омерзителен, и не обходится без всяческих неканонических забав.
Явились полковые музыканты
А все равно - весело: "И вдруг грянули полковые музыканты, зазвенели медные тарелки, заорали паяцы, завертелись качели; народ завозился, чувствуя свободу рукам и сердцу, - и пошла потеха. Все смешалось, спуталось; все волновалось и кричало. А под самым ухом гнусит Петрушка, уже успевший дать по затрещине вечным врагам своим - цыгану и квартальному. Шум, гам страшный! Пыль, крутясь, поднималась широким столбом и садилась толстыми слоями на гуляющую по соседнему бульвару публику. Народ массами переносился от одного балагана к другому. Мальчишки бегали в полном восторге. Да и все были веселы и довольны, смеялись и галдели…
Шум, крик и разудалые песни еще более усилились. К колоколу подвезли новых питий. Пирамиды были уже полуразрушены. Много корытцев валялось опрокинутыми. Много было съедено меду, перемешанного с пылью и патокой, а также и других лакомств. Гулянье было в полном разгаре. Фабричные щеголихи, обнявшись, расхаживали гурьбами, распевая во все горло веселые песни. Подгулявшие мастеровые, с гармоникой в руках и с красными платками на шее, бесцеремонно с ними заигрывали.
- Карнолины-то растеряли, купчихи! - кричит мастеровой, обращаясь к поющим.
- Ах вы, мастеровщина оглашенная! - отвечают хором фабричные красавицы и опять затягивают визгливо какую-то песню".
Можно осуждать этих московских обывателей, а можно им сочувствовать. Однако, самое, пожалуй, правильное - это радоваться за них. Ведь в череде обыкновенных изнурительных и скучных дней, даже подобный праздник - безусловно в радость.
Трубная площадь: цветочный торг
Торговали здесь, на Трубной и цветами. "Голос Москвы" сообщал: "Три раза в неделю Трубная площадь представляет собой временные цветники. Здесь вы найдете все сезонные цветы. Попадаются очень хорошие экземпляры.
Интересны и продавцы из подмосковных цветоводств, примитивно дающие советы покупателям по части ухода за цветами. Типичны и покупатели, в большинстве - любители цветов.
Цены стоят здесь невысокие. Небогатый покупатель не может тратить много на свою изящную "охоту". Торгуют вовсю. К четырем часам продавцы начинают идти на уступки, особенно в цене на цветущие растения.
Перед праздниками торговля здесь шла особенно ходко. Продавали по несколько возов товара. Шло много роз, азалий, гиацинтов, тюльпанов, нарциссов.
Нельзя не приветствовать этого развивающегося в Москве вкуса к прекрасному".
На Трубную приходит Чехов
Писатель же Антон Павлович Чехов посвятил торгу на Трубной площади довольно колоритную заметку: "Небольшая площадь близ Рождественского монастыря, которую называют Трубной, или просто Трубой; по воскресеньям на ней бывает торг. Копошатся, как раки в решете, сотни тулупов, бекеш, меховых картузов, цилиндров. Слышно разноголосое пение птиц, напоминающее весну. Если светит солнце и на небе нет облаков, то пение и запах сена чувствуются сильнее, и это воспоминание о весне возбуждает мысль и уносит ее далеко-далеко. По одному краю площадки тянется ряд возов. На возах не сено, не капуста, не бобы, а щеглы, чижи, красавки, жаворонки, черные и серые дрозды, синицы, снегири. Все это прыгает в плохих, самоделковых клетках, поглядывает с завистью на свободных воробьев и щебечет. Щеглы по пятаку, чижи подороже, остальная же птица имеет самую неопределенную ценность.
- Почем жаворонок?
Продавец и сам не знает, какая цена его жаворонку. Он чешет затылок и запрашивает сколько бог на душу положит - или рубль, или три копейки, смотря по покупателю. Есть и дорогие птицы. На запачканной жердочке сидит полинялый старик-дрозд с ощипанным хвостом. Он солиден, важен и неподвижен, как отставной генерал. На свою неволю он давно уже махнул лапкой и на голубое небо давно уже глядит равнодушно. Должно быть, за это свое равнодушие он и почитается рассудительной птицей".
Особая публика Трубной
Главной же ценность этого рынка были, конечно, посетители: "В толпе снуют чуйки с петухами и утками под мышкой. Птица все тощая, голодная. Из клеток высовывают свои некрасивые, облезлые головы цыплята и клюют что-то в грязи. Мальчишки с голубями засматривают вам в лицо и тщатся узнать в вас голубиного любителя.
- Да-с! Говорить вам нечего! - кричит кто-то сердито. - Вы посмотрите, а потом и говорите! Нешто это голубь? Это орел, а не голубь!
Высокий, тонкий человек с бачками и бритыми усами, по наружности лакей, больной и пьяный, продает белую, как снег, болонку. Старуха-болонка плачет.
- Велела вот продать эту пакость, - говорит лакей, презрительно усмехаясь. - Обанкрутилась на старости лет, есть нечего и теперь вот собак да кошек продает. Плачет, целует их в поганые морды, а сама продает от нужды. Ей-богу, факт! Купите, господа! На кофий деньги надобны.
Но никто не смеется. Мальчишка стоит возле и, прищурив один глаз, смотрит на него серьезно, с состраданием".
Рыбный отдел
А впрочем, и цветы и птицы, и болонки, и ежи меркли перед обитателями вод: "Интереснее всего рыбный отдел. Душ десять мужиков сидят в ряд. Перед каждым из них ведро, в ведрах же маленький кромешный ад. Там в зеленоватой, мутной воде копошатся карасики, вьюнки, малявки, улитки, лягушки-жерлянки, тритоны. Большие речные жуки с поломанными ногами шныряют по маленькой поверхности, карабкаясь на карасей и перескакивая через лягушек. Лягушки лезут на жуков, тритоны на лягушек. Живуча тварь! Темно-зеленые лини, как более дорогая рыба, пользуются льготой: их держат в особой баночке, где плавать нельзя, но всё же не так тесно...
- Важная рыба карась! Держаный карась, ваше высокоблагородие, чтоб он издох! Его хоть год держи в ведре, а он все жив! Неделя уж, как поймал я этих самых рыбов. Наловил я их, милостивый государь, в Перерве и оттуда пешком. Караси по две копейки, вьюны по три, а малявки гривенник за десяток, чтоб они издохли! Извольте малявок за пятак. Червячков не прикажете ли?
Продавец лезет в ведро и достает оттуда своими грубыми, жесткими пальцами нежную малявку или карасика, величиной с ноготь. Около ведер разложены лески, крючки, жерлицы, и отливают на солнце пунцовым огнем прудовые червяки".
Трубная площадь: типы
И все же посетитель интереснее: "Около возов с птицей и около ведер с рыбой ходит старец-любитель в меховом картузе, железных очках и калошах, похожих на два броненосца. Это, как его называют здесь, "тип". За душой у него ни копейки, но, несмотря на это, он торгуется, волнуется, пристает к покупателям с советами.
За какой-нибудь час он успевает осмотреть всех зайцев, голубей и рыб, осмотреть до тонкостей, определить всем, каждой из этих тварей породу, возраст и цену. Его, как ребенка, интересуют щеглята, карасики и малявки. Заговорите с ним, например, о дроздах, и чудак расскажет вам такое, чего вы не найдете ни в одной книге. Расскажет вам с восхищением, страстно и вдобавок еще и в невежестве упрекнет. Про щеглят и снегирей он готов говорить без конца, выпучив глаза и сильно размахивая руками. Здесь на Трубе его можно встретить только в холодное время, летом же он где-то за Москвой перепелов на дудочку ловит и рыбку удит.
А вот и другой "тип", - очень высокий, очень худой господин в темных очках, бритый, в фуражке с кокардой, похожий на подьячего старого времени. Это любитель; он имеет немалый чин, служит учителем в гимназии, и это известно завсегдатаям Трубы, и они относятся к нему с уважением, встречают его поклонами и даже придумали для него особенный титул: "ваше местоимение". Под Сухаревой он роется в книгах, а на Трубе ищет хороших голубей.
- Пожалуйте! - кричат его голубятники. - Господин учитель, ваше местоимение, обратите ваше внимание на турманов! Ваше местоимение!"
История близится к завершению
Увы, при новой власти колорит этого места навсегда исчез. Изысканный и аристократичный в своем роде Трубный торг в одночасье сделался простой толкучкой. Московский обыватель Н. П. Окунев писал в 1918 году: "На "Трубе" спрашивал цену живой, захудалой, непородистой курицы - оказалось: 65 р. Утка таких же достоинств 75 р. Кстати осведомился об арбузе - 25р, штука среднего размера. Подошвы кожаные к сапогам или штиблетам - самые дешевые 75 р. за пару; ржаная мука немного подешевела, но все же не менее 325 р. за пуд. Фунт зубного порошка, т. е. обыкновенного толченого мела, - 8 р. 50 к. Спички от 25 до 30 к. за коробку. Самая дешевая, самая скверная русская сигара 80 к. шт".
Еще не до конца было понятно, что случившееся в государстве под названием Россия - если и не навсегда, то уж, во всяком случае, на три-четыре поколения.
Гостиницы и меблирашки
Здесь же располагалось множество мелких гостиниц, меблированных комнат и прочих невзыскательных пристанищ как для москвичей, так и для тех, кто, волей случая, оказывался в нашем городе с какими-либо целями, проблемами, амбициями, бедами, надеждами. Прислуживали в них, по большей части, выходцы из окрестных деревень.
Один из них, Н. И. Морозов (ему вскоре посчастливилось сделаться секретарем В. Гиляровского) так описывал свои первые впечатления от города Москвы: "В Москву меня привез дядя, брат отца. Мы пришли в меблированные комнаты Дипмана на Цветном бульваре. Дядя попросил вызвать сына. Когда появился Николай, доводившийся мне двоюродным братом, я не узнал его с первого взгляда: передо мной стоял не то арап, не то человек, который весь изгваздался в саже. Увидев нас, он улыбнулся, и тогда я узнал его и заметил на его лице три белых пятна: зубы и белки глаз. Оказалось, что он в меблированных комнатах ставит самовары для постояльцев. Дядя мне говорил совсем другое: "Николай работает по самоварной части", я и думал, что он мастер по самоварному делу, чему я и сам не прочь был научиться. Я надеялся встретиться с ним в огромной мастерской, дымной и угарной. А получилось все шиворот-навыворот.
"Вот так работа по самоварной части!.." - отметил я про себя и повесил голову".
Неожиданное везение
Выбора особенного не было. Куда пойти такому горемыке? Разумеется, в другой трактир, или гостиницу, не хуже и не лучше этой: "Поговорив кое с кем, дядя сунул меня через несколько дней на работу в трактир Павловского на Трубной площади - за три рубля в месяц мыть чайную посуду.
И вот я на должности. Меня привели в судомойку. Митька, мой старший по работе, напялил на меня хозяйский фартук и повел к громадному медному тазу, наполненному грязными чайными чашками и блюдцами.
- Вот твой рабочий станок, - сказал он. А потом налил в таз горячей воды, насыпал в него соды и научил, что и как надо делать.
Я мою посуду и думаю о деревне. Дядя теперь приехал домой, и был у мамы и рассказал, ставя себе в заслугу, как он устроил меня на работу. "Уж и работа!" - Думаю я про себя, и от этих дум горько на душе.
Моя мечта сбылась. Я - в Москве и стал мастером ремесла, на изучение которого потратил не годы и даже не часы, а минуты".
Да, Морозову и вправду повезло. Он прожил насыщенную жизнь и, более того, вошел в историю - как автор мемуаров о великом человеке, Гиляровском. Большинство, однако, так и оставалось навсегда в мире подобных незамысловатых заведений.
Трактир "Крым"
Самым знаменитым из трактиров низкого пошиба, находившихся на Трубной площади, был "Крым". Владимир Гиляровский так описывал это, без преувеличения, злачное место: "Разгульный "Крым" занимал два этажа. В третьем этаже трактира второго разряда гуляли барышники, шулера, аферисты и всякое жулье, прилично сравнительно одетое. Публику утешали песенники и гармонисты.
Бельэтаж был отделан ярко и грубо, с претензией на шик. В залах были эстрады для оркестра и для цыганского и русского хоров, а громогласный орган заводился вперемежку между хорами по требованию публики, кому что нравится, - оперные арии мешались с камаринским и гимн сменялся излюбленной "Лучинушкой".
Здесь утешались загулявшие купчики и разные приезжие из провинции. Под бельэтажем нижний этаж был занят торговыми помещениями".
Воспоминания писателя Левитова
А писатель А. Левитов рассказывал об этом заведении с позиции простого посетителя: "Опьяневши от одного уже взгляда на "Крым", я ерундисто начинаю рассуждать о тех благоприятных обстоятельствах, которые бы могли положить конец несчастью Цветной площади, но обстоятельств этих ничуть не виделось мне во мраке осенней ночи...
Кто имеет право любить выпивку, тот вполне поймет, с каким неописанным наслаждением юркнул я… в глубокое крымское подземелье, где непременно должна закружиться всякая голова, если она имеет хоть немного желания и причин закружиться.
Пятнадцать или, может быть, десять ступеней, которые ведут в рекомендуемую мною могилу, не великая беда. Мы пройдем их если не без толчков, за которыми, по пословице, не угоняешься, по крайней мере, без особенных приключений.
- Господ уж стал сюда черт носить! - бурлит с злостью какая-то толстая колонна с большой черною бородой, выкатываясь снизу навстречу к нам.
Избави вас бог спрашивать у колонны, что ей за дело до вашего визита в "Крым": на дворе такая темная ночь".
И снова про Крым
Но это лишь только прелюдия. Внутренность "Крыма" еще интереснее: "Вы как будто испугались этой маленькой отечественной сценки и уже боязливо ступаете назад. Напрасно! Она в моих глазах заключает в себе тот аромат национальности, который всегда притягивает меня к "Крыму", как пахучая гречиха притягивает к себе работницу-пчелу.
Повинуясь этому тяготению, я отверзаю трактирную дверь. Крикливое визжание рокового блока достойно приготовляет нервы к безболезненному восприятию сцен, разыгрывающихся в оригинальном подземелье.
Сначала ничего и не разберешь, потому что клубы густого и однообразно пахучего воздуха не вдруг показывают посетителю частности русской оргии. Они повисли над новым человеком плотною тучей, как бы пристально осматривают его, желая прежде узнать, рожден ли он с способностью участвовать в укрываемой ими каше или нет.
Кто благополучно проминет этот осмотр, тот пусть смело идет дальше: оргия уже не испугает и не оглушит его своим дружным и никогда не прерывающимся ревом. Надо, впрочем, сказать, что и такой счастливой головище покажется на первый раз, что этот тысячезевный шум происходит не от множества людей, крутящихся в подвале, а что самый подвал этот, его толстые серые стены, его маленькие грязные оконца, его закопченные потолки и мебель, газовые рожки, торчащие в стенах, и длинноногие столовые подсвечники - все это, как что-то живое, будто обрадовавшееся новому гостю, двинулось к нему навстречу и заорало этим могучим гулом".
Полиция
Присутствовала в том трактире и полиция. Да толку с нее ровным счетом никакого не было: "Городовые, строго покручивая рыжие усы, тоже маршировали по залам, как бы высматривая что-то; но ничего не усмиряло публику. Она отдалась влиянию полночного кутежа и, нисколько не стесняясь рыжими усами, могуче бурлила.
- Што, дяденька, ходишь? Ай тятеньку с маменькой высматриваешь? - спрашивает у ундера молодой мастеровой с красною, как огонь, физиономией, с игриво горящими глазами.- Не бывали еще ваши, сударь, тятенька с маменькой. Вот мы таперича без них и погуливаем. Хорошо погуливаем, а?
Ундер бросает на парня взгляд, исполненный самого магнетического сурьеза, и приказывает ему посократить безделицу горло-то, на том основании, что он еще сосунок, которого из трактира следует по затылку турить.
- Ты-то стар ли? - спрашивает мастеровой ундера.
- Я-то стар! - с сознанием собственного достоинства отвечает полицейский.
- Постарее тебя у нас на селе кобели важивались, одначе же мы им хвосты знатно гладили.
Ундер в немалом конфузе ретируется в другую залу, стараясь, однако же, так устроить свое отступление, чтоб оно вслух говорило, что мы, дескать, грубостев таких не расслышали, а то бы беда была".
Под Крымом
Но самое страшное было в подвале, под "Крымом". Там размещался трактир "Ад". Владимир Гиляровский так писал об этом "Аде": "Глубоко в земле, подо всем домом между Грачевкой и Цветным бульваром сидел громаднейший подвальный этаж, весь сплошь занятый одним трактиром, самым отчаянным разбойничьим местом, где развлекался до бесчувствия преступный мир...
Из отворенной двери вместе с удушающей струей махорки, пьяного перегара и всякого человеческого зловония оглушает смешение самых несовместимых звуков. Среди сплошного гула резнет высокая нота подголоска-запевалы, и грянет звериным ревом хор пьяных голосов, а над ним звон разбитого стекла, и дикий женский визг, и многоголосая ругань.
Сотни людей занимают ряды столов вдоль стен и середину огромнейшего "зала". Любопытный скользит по мягкому от грязи и опилок полу, мимо огромный плиты, где и жарится и варится, к подобию буфета, где на полках красуются бутылки с ерофеичем, желудочной, перцовкой, разными сладкими наливками и ромом, за полтинник бутылка, от которого разит клопами, что не мешает этому рому пополам с чаем делаться "пунштиком", любимым напитком "зеленых ног", или "болдох", как здесь зовут обратников из Сибири и беглых из тюрем.
Все пьяным-пьяно, все гудит, поет, ругается... Только в левом углу за буфетом тише - там идет игра в ремешок, в наперсток... И никогда еще никто в эти игры не выигрывал у шулеров, а все-таки по пьяному делу играют... Уж очень просто".
Все тот же "наперсток"
Удивительно, но правила этих мошеннических игр за полтора столетия (а то и больше) совершенно не менялись. ""Наперсток" в "Аде" был точно таким же, как и на московских рынках и вокзалах в девяностые годы двадцатого века. Разве что шарик делали из хлеба - так было естественнее, да и фабричных шариков тогда еще не слишком много выпускалось.
Все то же самое и с "ремешком". Берется засаленный брючный ремень, складывается пополам и заворачивается рулетом. Таким образом в центре рулета образуются два совершенно одинаковых на вид отверстия - одно снаружи ремешка, другое же внутри. Следовало палец или палочку воткнуть в одно из тех отверстий. После чего рулет раскручивался. Если палец оказывался внутри ремня - выигрывал играющий. Если снаружи - организатор игры.
В действительности, тот организатор выигрывал всегда - за исключением случаев, когда он нарочно проигрывал, с целью зацепить клиента, создать у него иллюзию легкого, можно сказать, обязательного, гарантированного выигрыша. Так же и с наперстками - ловкач наперсточник мог перекидывать свой шарик из-под одного наперстка под другой совершенно незаметно для несчастного, который вдруг решил "подзаработать" таким образом.
Гиляровский писал все о том же трактире под названием "Ад": "И здесь в эти примитивные игры проигрывают все, что есть: и деньги, и награбленные вещи, и пальто, еще тепленькое, только что снятое с кого-нибудь на Цветном бульваре. Около играющих ходят барышники-портяночники, которые скупают тут же всякую мелочь, все же ценное и крупное поступает к самому "Сатане" - так зовут нашего хозяина, хотя его никогда никто в лицо не видел. Всем делом орудуют буфетчик и два здоровенных вышибалы - они же и скупщики краденого".
Немного политики
И, разумеется, столь привлекательное место не могли пропустить революционные подпольщики: "С трактиром "Ад" связана история первого покушения на Александра II, 4 апреля 1866 года. Здесь происходили заседания, на которых и разрабатывался план нападения на царя.
В 1863 году в Москве образовался кружок молодежи, постановившей бороться активно с правительством. Это были студенты университета и Сельскохозяйственной академии. В 1865 году, когда число участников увеличилось, кружок получил название "Организация".
Организатором и душой кружка был студент Ишутин, стоявший во главе группы, квартировавшей в доме мещанки Ипатовой по Большому Спасскому переулку, в Каретном ряду. По имени дома эта группа называлась ипатовцами. Здесь и зародилась мысль о цареубийстве, неизвестная другим членам "Организации".
Ипатовцы для своих конспиративных заседаний избрали самое удобное место - трактир "Ад", где никто не мешал им собираться в сокровенных "адских кузницах". Вот по имени этого притона группа ишутинцев и назвала себя "Ад"".
Трактир "Собачий рынок"
Таким образом соседствовали здесь, на Трубной, и любители цветов, и почитатели певчих пернатых, и обитатели страшных трактиров. Однако же, не все трактиры были столь страшны. Некоторые, наоборот, весьма милы Например, трактир "Собачий рынок", возникновением своим обязанный как раз торговому характеру этой великолепной площади: "Ружейные охотники-москвичи сплоченной компанией отправлялись в трактир "Собачий рынок", известный всем охотникам под этим названием, хотя официально он назывался по фамилии владельца...
Это был грязноватый трактирчик-низок. В нем имелся так называемый чистый зал, по воскресеньям занятый охотниками. Каждая их группа на этот день имела свой дожидавшийся стол.
Псовые и оружейные охотники, осмотрев до мелочей и разобрав по косточкам всякую достойную внимания собаку, отправлялись в свой низок, и за рюмкой водки начинался разговор "по охоте".
В трактир то и дело входили собачники со щенками за пазухой и в корзинках (с большими собаками барышников в трактир не впускали), и начинался осмотр, а иногда и покупка собак".
* * *
И, как ни прискорбно об этом писать, здесь, на Трубной случилась одна из величайших трагедий в истории города. Это произошло в 1953 году, во время прощания народа со Сталиным. Н. Веселовская, врач "Скорой помощи" писала: "На Б. Дмитровке, у подхода к Дому Союзов порядок был нарушен окончательно, возникла давка. Люди, стремившиеся вырваться из толпы, забегали в уличные подъезды домов, поднимались по лестницам, другие вдавливались через разбитые витрины внутрь торговых помещений. Паника охватила людей...
Главная катастрофа произошла на Трубной площади, где колонна, идущая от Сретенских ворот по крутому склону Рождественского бульвара, должна была повернуть на Цветной бульвар. Здесь милиция поставила ряд грузовиков один к другому, которые должны были ограничить поток людей и направить его к центру. Колонна, шедшая от Сретенки, напирала все больше и больше, не зная, что внизу уже скопилась многотысячная толпа и образовался затор. Крутая и скользкая Рождественская горка бульвара еще ускоряла движение масс людей, которых подталкивали идущие сзади. Они не могли уже остановиться в своем движении и все прибывали и прибывали на Трубную площадь. Напор толпы был так силен, что милицию смяли, грузовики опрокинули набок.
Было много затоптанных насмерть, задавленных, с переломами ребер, рук, ног, сотрясением мозга, ранениями от стекол".
Увы, это тоже часть нашей истории.