В русской поэзии
Кострома в русской поэзии - явление странное, непостижимое и беспокойное.
"А ну-ка, дай жизни, Калуга, ходи веселей, Кострома".
Куда ходи? Зачем ходи? И вообще, что это значит - веселей ходи? В смысле, быстрее, эффективнее, производительнее, да?
"Ах, Самара, сестра моя, Кострома мон амур".
Ага, мон амур. Же не манж па сис жур. Костроме язык французский - как борщу повидло.
"Здорово, Кострома! - Здоровенько!"
Ну, здесь все более-менее понятно.
"А ребята с лукошками, с мышами и кошками шли навстречу ему - в Кострому".
Да, и Ленинград каким-то боком. "Глупый-глупый Кондрат, он один и шагал в Ленинград".
Почему-то Кострома упорно выступает в паре с чем-нибудь еще. Калуга, Самара, Ленинград.
Кострома: неоспоримые достоинства
В действительности, Кострома - гораздо больше, чем все эти припевки, вместе взятые. Один из интереснейших, красивейших и, можно сказать, величайших городов России. Именно сюда, в Ипатьевский монастырь явилось в 1613 году российское боярство - уговаривать юного Михаила Романова оседлать царский трон. Долго тот не соглашался - плакал и отнекивался, отнекивался и плакал. Несколько дней отнекивался и плакал. Но потом все таки согласился.
С тех пор считается, что именно Кострома - родина Дома Романовых.
А еще раньше в Костромских лесах совершил свой подвиг патриот Иван Сусанин. Он завел в болото войско польских интервентов и тем самым погубил его, не пожалев своей собственной жизни.
Костромские гостиные ряды уникальны. На огромной площади расположилось множество различных по архитектуре, но при этом в чем-то схожих корпусов с колоннами и без, все красоты неописуемой. Они торгуют по сей день - входи, турист, и костромич входи, затаривайся.
Костромской сыр известен на весь мир. Ну, если не на мир, то уж во всяком случае, на весь бывший СССР.
Уже упомянутый Ипатьевский монастырь - не только колыбель Романовых, но еще и весьма стоящий архитектурный памятник. Правда, не так давно, его отдали РПЦ (о том, что стало с экспонатами музея, размещавшегося здесь во времена СССР, пожалуй, умолчим), но батюшка вас все равно благословит на посещение и осмотр достопримечательностей.
Рядом с монастырем - музей деревянного зодчества, один из лучших в России.
Да и просто, город - загляденье.
Стерляди на обед
П. Сумароков, путешественник, писал: "Поутру вступили мы в Кострому. Правильная улица довела нас до площади с пирамидою посереди, указали нам за нею гостиницу, и мы вкусно пообедали стерлядями. Строения благополучные, и на всех улицах хорошие мостовые, великая опрятность.
Площадь, о которой мы уже упомянули, окружена каменными лавками, каланча с фронтоном и колоннами легкой архитектуры занимает один ее бок, посреди стоит деревянный на время памятник с надписью "Площадь Сусанина". Площадь эта походит на распущенный веер, к ней прилегают 9 улиц, и при одной точке видишь все их притяжения. Мало таких приятных, веселых по наружности городов России. Кострома - как щеголевато одетая игрушка".
Сонное царство
Вместе с тем, город еще до революции был своего рода символом сонной незыблемости. Федор Сологуб (он побывал тут в 1909 году) писал: "Плывем на пароходе по Волге, видим - Кострома на берегу. Что за Кострома? Посмотрим. Причалили. Слезли. Стучимся.
- Стук, стук!
- Кто тут?
- Кострома дома?
- Дома.
- Что делает?
- Спит.
Дело было утром. Ну, спит, не спит, сели на извозчика, поехали. Спит Кострома. А у Костромушки на широком брюхе, на самой середке, на каменном пупе, стоит зеленый Сусанин, сам весь медный, сам с усами, на царя Богу молится, очень усердно. Мы туда, сюда, спит Кострома, сладко дремлет на солнышке.
Однако пошарили, нашли ватрушек. Хорошие ватрушки. Ничего, никто и слова не сказал. Видим, - нечего бояться Костромского губернатора, - он не такой, не тронет. Влезли опять на пароход, поехали. Проснулась Кострома, всполошилась.
- Кто тут был?
Кто тут был, того и след простыл, Костромушка".
Все, по большому счету, так же. Кострома - сонная российская провинция. И не устает гордиться этим.
Образы Костромы братьев Лукомских
А В. и Г. Лукомские, авторы путеводителя по Костроме, изданного в 1913 году, увидели город таинственный и сокровенный: "На фоне черного неба, когда покровом жутким ночь окружит все стены зданий, ярко освещенных огнем фонаря, они покажутся еще живее, еще фееричнее. Выглядывают тогда из-подлобья темные окна домов, а те, которые озарены извнутри светом, позволят нам увидеть иную жизнь, ту, что за стенами, за геранью и за занавеской кружевной, у лампады, на мебели старинной, и у рододендрона широколистого.
Так сладостно бывает вечером, бродя по улицам пустынным, уйти в миры чужие, облететь мечтою все эти маленькие домики, увидеть весь уют патриархального уклада, мир предрассудков и ограниченного счастья всех этих маленьких людей, ушедших целиком в жизнь своего родного провинциального городка.
И церкви с куполами, усыпанными крупными, яркими звездочками, увенчанные пирамидами, шпицами и вазами, вытянутыми, сплюснутыми, перевитыми, задекорированными гирляндами и лентами, с затейливым узором оконных наличников, карнизов, с бусами кокошников и порталов, с клеймами резного камня, изображающими то зверя лютого, то птицу-неясыть, то льва геральдического, окрашенные пестрыми колерами в шашку, или в лимонный цвет, на котором, как на парчу, положено кружево белых украшений, - полны той особенной сказочной прелести, которая бывает под хрустальным кровом колпака или пресс-бюара, в засушенных цветах весны, давно минувшей…
Над старинными стенами свешиваются низко и ласково, покрытые инеем, отяжелевшие ветви деревьев; придавая фантастический вид всему окружающему, возвышаются покрытые шапками снега стройные ели; выглядывают из-за крыш лохматые кедры, или, рисующие на темном небе, как иней на стекле узор из страусовых перьев, березы.
Насупились в конусообразные верхушки башней монастыря, покрытые снегом и охраняющие златоверхие храмы, что за высокими стенами.
Занесены высокими сугробами снега широкие лестницы паперти, колокольни, церкви, калиточки и ворота заснувших особняков купеческих и барских, со светящимися оконцами, покрытыми радужными узорами.
Снег лежит и на оградах, и на фонарях, и на гнездах ворон, черными стаями, с криком громоздящихся на обледенелых сучьях старых деревьев".
Мистика провинциального города
Такова была мистика старого провинциального города. Смотрели на него братья Лукомские, и сами же своим глазам не верили: "А быт тридцатых-сороковых годов, каким-то чудом сохранившийся до наших дней? Каланча с сонным пожарным, гауптвахта с арестованными офицерами, а полосатые будки часовых и столбы перед постоялыми дворами, - неужели все это, столь пригодное для декорации гоголевской и даже грибоедовской пьесы не чудо, не феерия, а действительность??
А прелесть крепкого аромата бакалейных лавочек, терпкий запах близ "кожевенных линий", или в "табачных рядах", или воркование голубей под сводами "мучных" или "льняных" линий? во всем этом также выражается провинциальная жизнь.
А чугунные решетки, украшенные гирляндами из черных цветов, вырастающие как бы из снега, а иконы, восьмиугольные, круглые, - под сводами гостиных дворов? А этот скрип клеенкой обитых трактирных дверей, из которых валит пар и вкусный запах, а обитые стеклярусом карусели с пегими, рыжими и вороными лошадками, удивленно смотрящими блестящими глазами и, на радость детворе, кружащимися под звуки инструмента из бутылок, до половины налитых водою? А танцы под громыхания духового оркестра в белоколонном зале Дворянского Собрания, где встретить можно еще типы давнишних времен: дам в желтых парчовых нарядах, в платках ярко-узорчатых, с белыми страусовыми перьями в пудреных волосах, или мужчин в костюмах времен очаковских и покорения Крыма".
Образы русской провинции
Да, конечно, все это сопровождалось традиционной для России провинциальной неустроенностью. Директор костромской гимназии Н. Ф. Грамматин писал в Вологду приятелю князю П. Вяземскому: "Описывая Вологду, вы описываете Кострому: здесь такая же грязь, как и у вас, точно такая же дороговизна в квартирах. С бедных приезжих дерут кожу, не помышляя, что завтра их может постигнуть такая же участь… Через здешний город на неделе раза два сотнями гонят пленных: вы не поверите, как они оборваны, бледны, худы, одно основание человечества, что-то похожее на человека".
Шла война с наполеоновской армией, и это, конечно, накладывало отпечаток.
Островскому понравилось
Зато Костромой искренне восхищался - несмотря на недавний пожар - драматург Александр Островский: "Правая от Волги улица упирается в собор довольно древней постройки. Подле собора общественный сад, продолжение которого составляет узенький бульвар, далеко протянутый к Волге по нарочно устроенной для того насыпи. На конце этого бульвара сделана беседка. Вид из этой беседки вниз и вверх по Волге такой, какого мы еще не видали до сих пор. Мимо нас бурлаки тянули барку и пели такую восхитительную песню, такую оригинальную, что я не слыхивал ничего подобного из русских песен…
Опять ходили смотреть на город. Пошли мелкими улицами и вдруг вышли в какую-то чудную улицу. Что-то волшебное открылось нам. Николай так и ахнул. По улице между тенистыми садами расположены серенькие домики довольно большие, с колоннами, вроде деревенских помещичьих. Огромные березы обнимают их с обеих сторон своими длинными ветвями и выдаются далеко на улицу. Все тихо, патриархально, тенисто. На немощенной улице играют ребятишки, кошка крадется по забору за воробьями. Заходящее солнце с своими малиновыми лучами забралось в это мирное убежище и дорисовало его окончательно. Николай от полноты души выразился, что это так картинно, что кроме как на картине нигде и не встретишь. Пошли по этой улице дальше и вышли к какой-то церкви на горе, подле благородного пансиона. Тут я, признаюсь, удержаться от слез был не в состоянии, да и едва ли из вас кто-нибудь, друзья мои, удержался бы. Описывать этого вида нельзя".
Образы Костромы поэта Бокова
Неравнодушен к Костроме был и поэт В. Боков. Он писал:
Опять я в костромских просторах, Где знаю каждый уголок! И кажется мне, что в моторах Есть окающий говорок. Любуюсь на реку с балкона, Стихи прохожим раздаю. Мне Кострома давно знакома, Но я ее не узнаю. И древняя, и молодая Вошла ты, Кострома, в зенит. Как колокольчик, дар Валдая, Твой смех над Волгою звенит. Стой, Кострома, неколебимо, Гостеприимен твой причал. Клянусь тебе, что ты любима. А это - выше всех начал!
Недовольный Нагибин
Зато Юрию Нагибину город не приглянулся. Правда, побывал он тут не в лучшие, брежневские времена: "На другой день познакомились с Костромой. Город невелик и невзрачен, во дни Кустодиева он был неизмеримо приглядней. Главная достопримечательность - ампирная каланча. Но хорош Ипатьевский монастырь, меж Волгой и ее притоком. Там похоронен Пожарский. В магазинах - серая ливерная колбаса, из-за которой убивают, сыр (!), овощные консервы, супы в стеклянных банках с броской надписью "без мяса", какие-то консервы из загадочных рыб, которые никто не берет. Есть еще "растительное сало", помадка, пастила и сахар. Остальные продукты в бутылках: водка и бормотуха. Много пьяных на улицах и много печали во всем. Зашел побриться в парикмахерскую. Воняла мыльная пена, воняли руки парикмахера, вонял паровой компресс, нестерпимо вонял одеколон".
А поэт Демьян Бедный писал:
Кострома -это "город-улыбка"! Уезжая, вздохнул я невольно: "Расставаться, товарищи, больно. Шутки-шутки, а вот я возьму И махну навсегда из Москвы в Кострому!"
Да, поводов для улыбки в Костроме всегда было не счесть.