Историк Михаил Пыляев так описывал визит в Москву в 1787 году Екатерины Великой: "Государыня, не доезжая десяти верст до Москвы, остановилась в селе Коломенском; приехав сюда, императрица уже нашла своих внуков, расположившихся здесь с начала июня месяца. Государыня остановилась во дворце, построенном в шесть месяцев. Начат он был почти в день выезда императрицы в путешествие. Стоял он на том же месте, где теперь стоит и нынешний, близ церкви Вознесения, но он был гораздо обширнее теперешнего.
По рассказам коломенских старожилов, здание Екатерининского дворца занимало большую часть той площади, которая теперь находится между воротами, Вознесенскою и Георгиевскою церквами и садом, примыкающим к одноэтажному павильону, находящемуся на левой стороне нынешнего дворца. Екатерининский дворец был о четырех этажах: два нижние были каменные, а верхние - деревянные.
Около дворца стоял "Оперный дом", а против дворца через Москву-реку был деревянный мост. В этом дворце жила императрица, а с нею и внук ее Александр и Константин. До сих пор еще в Коломенском живо предание о том, как учился под кедром Александр и как он с братом Константином стрелял из пистолета в Дьяковском овраге".
А на одной из гравюр того времени были запечатлены дуб и кедр с пояснениями:
Сей дуб присутствием Петровым украшался; Отец отечества под оным просвещался! Под кедром Александр здесь в юности своей Учению внимал - для счастья наших дней!
Тот же Пыляев описывал, увы, утраты: "Дворец, в котором жила Екатерина II, безжалостно приказал сломать бывший начальник Кремлевского дворца князь Н. Б. Юсупов и перевезти его в Кремль (словно за грибами сходил - АМ.). Старый же дворец царя Алексея Михайловича, в котором родился Петр Великий, был сломан еще в 1767 году. В это время дворец был настолько ветх, что не было уже возможности поддерживать его; уважая отечественные древности, Екатерина приказала сделать вернейшую модель старого дворца, которая, как пишет А. Корсаков, долгое время хранилась вместе с прочими редкостями в московской Оружейной палате, но где находится теперь - неизвестно. По рассказам Бергхольца, бывшего в нем 4-го мая 1722 года, здесь было 270 комнат и 3000 окон. "В числе комнат есть красивые и большие, но все вообще так ветхо, что уже не везде можно ходить, почему наш вожатый в одном месте просил нас не ступать по двое на одну доску, и мы, конечно, не пошли бы, если бы нам об этом было сказано прежде; но он думал, что так как сам император еще недавно всюду ходил там, то и нас необходимо поводить". "Коломенский дворец, - добавляет Берхгольц, - построен 60 лет тому назад отцом его величества, который и сам не далее как за 27 лет еще жил в нем и потому назначил теперь известную сумму на его возобновление". В петровское время в летнее время в селе Коломенском стояло до 31 000 солдат лагерем".
Коломенское пользовалось популярностью вследствие множества причин: "Коломенские плодовые сады, скотный и птичий дворы были первые в России. Все праздненства, бывшие во время коронации Екатерины I, Петра II, Анны и Елизаветы, устраивались в этом дворце. Император Петр II часто езжал сюда на охоту, а в 1729 году провел здесь все лето. Особенно императрица Елисавета Петровна заботилась о поддержании и сохранении дворца своего деда, где в то время хранилась и колыбель ее родителя. Императрица, живя в Москве, любила приезжать в Коломенское с знатнейшими лицами своего двора и угощала их там столом по царскому положению.
Императрица Екатерина также очень любила Коломенское и поэтически описывала его в своих письмах, хотя и говорила про него, что Коломенское относится к Царскому Селу, как плохая театральная пьеска к трагедии Лаграпа. Императрица прожила в Коломенском три дня и в воскресенье, 27-го июня, накануне дня своего вступления на престол утром в десятом часу был назначен парадный въезд в столицу. Поезд открывал впереди всех земский исправник Московского округа с заседателями и полицейскими драгунами, за ним ехал почт-директор со своими чиновниками и почтальонами верхом, потом конвойная губернская команда, выборные из дворянства, почетные дворяне верхом и затем уже карета императрицы, впереди которой шли два скорохода, а за ними двенадцать пар ординарцев, карета и восемь лошадей цугом, у стекол стояли великаны; государыня сидела с великими князьями, а сзади кареты ехал московский губернатор генерал-майор Петр Васильевич Лопухин.
По приближении государыни к городским воротам встретили императрицу главнокомандующий московский П. Д. Еропкин с генералами и прочими высшими чинами и поехали в свите по бокам ее кареты, за ними уже следовали в придворных каретах чужестранные министры и придворный штат, составлявший свиту императрицы. У самой Серпуховской заставы были устроены триумфальные ворота с разными символическими и аллегорическими изображениями; в боковых нишах ворот помещались два оркестра музыки: инструментальный и вокальный.
Здесь же ожидали прибытия императрицы все городские власти, именитое купечество, ремесленные цехи со старшинами, и от первых стояли городской голова и выборные с хлебом-солью. Когда поезд подъехал к воротам, городу было дано знать 51-м выстрелом из пушек, поставленных у заставы; с приближением же кареты императрицы к воротам раздалась музыка и послышалось пение "кантов", на приезд государыни сочиненных. По принятии государынею хлеба-соли кортеж двинулся дальше. У каменного Всесвятского моста императрицу ожидали директор главного народного училища с учителями и учениками, поставленными по обеим сторонам улицы. Лишь только императрица проехала мост, городскою артиллериею был произведен 101 выстрел и во всей Москве раздался колокольный звон".
Так императрица покидала свое любимое Коломенское.
* * *
В 1908 году историк М. Красовский опубликовал в журнале "Зодчий" отчет о своем путешествии в Коломенское. Он предварил этот отчет забавным предисловием: "Село Коломенское, село Дьяково! Неправда ли, знакомые названия? Когда их слышит архитектор, он вспоминает когда-то давно слышанную лекцию по истории русской архитектуры; когда же они коснутся слуха какого-нибудь обывателя Москвы, не имеющего непосредственной связи с искусством Постника и Бармы, то он невольно вспоминает, как кто-то советовал ему полюбоваться чудными окрестностями этих сел, и что он никогда до сих пор не воспользовался этим благим советом. Словом, почти все слыхали про Коломенское и Дьяково, но многие ли, даже из москвичей, побывали в этих уголках, действительно интересных во всех отношениях. У нас вошло в привычку жаловаться на отсутствие таких, близких к городам местечек, куда стоило бы съездить в праздничный день и где можно бы было подышать чистым воздухом, не отравленным близким соседством какой-нибудь "Мавритании" или "Аркадии" с их до тошноты надоевшими и прожужжавшими уши мотивами из модных опереток. Подобные сетования приходится слышать постоянно, а между тем в их искренность трудно поверить: загородные сады битком набиты, а собраться куда-нибудь подальше, куда не проложена торная дорожка - лень берет: ведь нужно справиться с картой, порыться в путеводителе или расспросить людей бывалых; в "Мавританию" же всякий извозчик без хлопот и долгих разговоров мигом домчит".
А дальше - собственно, поездка. Оказалось, что она и вправду непроста: "Мы тронулись с моим спутником в дорогу. На Театральной площади уселись в конку, направляющуюся к заставе, предполагая, что у конечного пункта трудно будет найти возницу, который знал бы дорогу в Коломенское, согласился бы туда ехать и, при отсутствии конкуренции (вблизи застав извозчиков почему-то всегда мало), не заломил бы ни с чем не сообразную цену, - мы решили выйти несколько раньше, не доезжая до конца линии. И хорошо сделали, потому что, как оказалось впоследствии, у конечной остановки вагона не нашлось ни одного извозчика.
Предложенные по "приблизительной смете" 3 рубля за доставку нас туда и обратно, с часовыми вернемся на место, оказались ценой подходящей, так как возница согласился на нее без особых колебаний, поторговавшись только из чувства профессиональной гордости.
Дорога пригородами, конечно не представляет никаких наслаждений: пыль, грязь, духота и серый, встречающийся только в пригородах, убогий люд. У самой заставы нас остановили для взыскания пятачкового шоссейного сбора, чем очень был удивлен мой спутник, сравнительно много бродивший по России и столкнувшийся с подобным налогом впервые.
Зато, миновав заставу, а также недолго тянущиеся за ней посады и свернув с главного шоссе налево, мы сразу же выбрались на такой простор, что сейчас же забыли о городской сутолоке, шуме и духоте.
Влево виднелись насыпи окружной железной дороги и чернел грандиозный двухколейный мост, за ним извивалась лента Москвы-реки, а еще дальше виден был, как на ладони, весь город, слегка затянутый дымкой теплого и безветренного дня.
Ради одной этой панорамы стоило претерпеть неприятности пригородов и посадов.
Еще несколько сажень подъема в гору, и справа на холме среди деревьев, высоко поднимаясь над ними, вырисовывалась белая вершина Коломенской церкви.
Не узнать этого храма, видев хоть раз его фотографический снимок, нельзя, и наше знакомство с ним оказалось очень кстати: мелькавший шатер служил нам маяком, так как возница, выехав за заставу, признался нам, что "запамятывал" дорогу, потому что был в Коломенском всего один раз, да и то давно.
Через каких-нибудь полчаса мы опустились в глубокий овраг; выбравшись из него, свернули направо и минут через пять после этого въехали в село, избы которого в буквальном смысле слова утопают в вишневых и яблочных садах - коломенцы до сих пор считаются хорошими садоводами, какими были еще при царе Алексее Михайловиче. В самом селе мы сделали еще один поворот, но уже налево и в конце улицы остановились перед старинными воротами типичной архитектуры XVII в. Сейчас же за ними начинается чудесная тенистая аллея: приблизительно на середине длины она прерывается с левой стороны, чтобы показать интереснейшую церковь Казанской Божьей Матери".
Эти ворота как бы отделяют внешний мир от внутреннего - чудесного и благостного.
А при "Тишайшем" царе Алексее Михайловиче здесь тоже были чудеса, только иного рода: "За воротами стояли четыре льва, сделанные из дерева и одетые в шерсть, похожую на львиную. Внутри львов находились часовые механизмы, пружина которых заставляла львов вращать глазами и по временам издавать страшный рев. Внутри ворот находились четыре таких же льва".
Механизм "львова рыканья" был оборудован во втором ярусе Передних ворот, в специальной Органной палате.
Безобидные, милые игрища русских царей. А мог бы и голову на кол.
А вот и впечатления путешественников от самой церкви: "Стремясь поскорее взглянуть на главный коломенский храм, мы быстро шли вперед ко вторым воротам, видневшимся в конце аллеи. Пройдя под их аркой, довольно внушительных размеров, мы оба остановились разом, словно по команде: перед нами на фоне далеких полей и чистого неба сверкала ослепительной белизной громада коломенского храма.
Я хорошо изучил его по фотографиям, знал о высоте его, которая приводила в изумление современников Великого князя Василия III ("Вельми чудна высотою и красотою и светлостью, такова не бывала прежде сего в Руси"), но никогда не думал, что в натуре храм может произвести своей колоссальностью такое сильное впечатление на современного архитектора, бродившего не только по России, но и побывавшего в Западной Европе…
Искать пропорции ордеров в Коломенской церкви, само собой, нельзя, первая мысль об ее архитектуре складывается в форму: "как дико", но из ней тотчас же следует другая: "и как красиво!".
Перенесите этого колосса в другое место, - на улицу или даже на площадь, - и он будет там казаться громоздким и, при невозможности отойти на большое расстояние, его нельзя будет сразу охватить глазом; здесь же, на высоком берегу реки Москвы (при первых царях династии Романовых Москва текла не у самого подножия холма, а на полверсты дальше к востоку, где теперь еще видно старое русло), за которой теперь тянутся бесконечные поля с редкими деревушками и селами, а во времена царя Алексея Михайловича еще шумели леса, нетронутые рукой человека; - здесь он на своем месте, не давит размерами, а, наоборот, дополняет прелесть пейзажа. Если же переставить Казанский и Исаакиевский соборы один на место другого, то они от этого, пожалуй, и не выиграют и не проиграют. Постройте на коломенской горе невысокую, раздавшуюся в ширину церковь, и она будет совсем теряться на фоне привольного горизонта; ее низкие, мелкие массы уменьшат даже саму высоту местности. Строитель церкви прекрасно это понимал и поэтому дал ей форму высокого столпа, который закапчивается восьмигранной пирамидой, теряющейся в синеве неба".
Путешественники отдали должное и внутренней части Воскресенского храма: "Не менее грандиозное впечатление церковь производит В внутри; кроме лепных капителей над пилястрами (которые, к слову сказать, носят на себе несомненные следы итальянского влияния), в ней нет никаких архитектурных украшений, да в них нет вовсе надобности, потому что внизу они были бы слишком близки глазу зрителя, в силу высоты церкви должны были бы быть очень велики и поэтому казались бы громоздкими; вверху же они терялись бы совершенно. Здесь все рассчитано на солидность, мощность и грандиозность впечатления. Цель достигнута в совершенстве: глаз, скользя по наклонным, гладким граням шатра, теряет их в вышине, затянутой легким облаком ладана, и мысль молящегося невольно должна проникнуться беспредельностью и величием обитающего за облаками.
Из старой утвари и икон ничего не уцелело; иконостас новый и не так гармонирует с характером церкви, как старый, врата которого находятся теперь в Московской Оружейной палате.
Мы слазили на верх церкви. Советую и другим не полениться сделать этот, правда, не легкий подъем. Лестница, идущая в толще стен, темна, очень крута и узка; вместо поручня протянута простая веревка: не раз приходится наклоняться, чтобы не удариться о сводики. Но все эти неприятности стоит претерпеть, чтобы взглянуть на чудный, редкий по своему кругозору вид, который открывается из окна, проделанного у подножия шатра".
* * *
А в двадцатом столетии вдруг обнаружился интерес москвичей к библиотеке Ивана Грозного. Толком не было известно, существовала ли она вообще, однако же интеллигенция, неравнодушная к истории своего города, бросилась если не искать таинственную либерею, то выстраивать предположения - где она все же может быть? Не осталось в стороне и легендарное Коломенское Один из героев повести Глеба Алексеева "Подземная Москва", некий товарищ Мамочкин размышлял о том, где ее следует разыскивать: "Я думаю, прежде всего в селе Коломенском, знаменитом подмосковном имении Ивана Грозного и месте его рождения. Еще отец Грозного, царь Василий Иванович, построил там военно-обсервационную башню, остроумно подделав ее под церковь. Это - нынешняя Вознесенская церковь. Грозный углубил подвал церкви на девять аршин и заполнил его белым камнем до уровня почвы. Внутри бута он оставил камеру, в которую сложил часть своих сокровищ. Хитроумная выдумка эта вполне в духе Грозного. Вы знаете? - Мамочкин понизил голос до страстного шепота. - Я ведь копал там! От удара в церковный пол слышен характерный звук пустоты. В 1917 году кладоискатели пробовали даже буравить бут шурфом, но наткнулись ли они на камеру, осталось неизвестным. Кроме того, я думаю, что и стены этой башни-церкви кое-что скрывают в себе. Мы же знаем, какие тайники замурованы в стенах храмов: в Мцхетском соборе в Грузии, в новгородской Софии, в московском Архангельском соборе..."
Будто бы не может быть иных пустот, кроме как в книжных тайниках.
* * *
Делались привычными пригородные поезда. Главным пунктом назначения пассажиров электричек было, разумеется, Коломенское. Путеводитель 1926 года сообщал: "Свыше ста хорошеньких домиков, снабжаемых электрической энергией, разбросано по обеим сторонам платформы. В крестьянских дворах проживают местные огородники и землепашцы. Душистый сосновый лес окружает со всех сторон Коломенское".
А журналист и краевед Яков Белицкий вспоминал: "Я учился в седьмом классе, когда газета "Пионерская правда" объявила конкурс на лучший материал о подмосковных достопримечательностях. На семейном совете, где к моей идее участвовать в этом конкурсе отнеслись с полным одобрением, было выбрано Коломенское.
С утра в воскресенье начались сборы. В облезлый чемоданчик, в котором еще мой дядя носил спортивные принадлежности, когда играл в перловской футбольной команде, мама стала укладывать съестные припасы. На все мои крики, что чемоданчик сейчас развалится, она отвечала:
- Ты знаешь, где это Коломенское? А я знаю. Даль несусветная, пока доедешь, проголодаешься. Еще благодарить меня будешь.
Дорога и вправду была длинной. Сначала на трамвае с нашей Бакунинской улицы в Замоскворечье, потом на поезде, который к тому же пришлось долго ждать…
У меня сохранилась с тех давних времен тетрадка с первым вариантом очерка о Коломенском. Любопытное чтение!
Здесь и описание деревни и даже упоминание о ларьке, в котором я, притомленный слегка путешествием, приобрел стакан теплого морса. Рядом стояли местные жители совсем не городского вида, они просили у продавщицы "сто пятьдесят с прицепом" - выпивали водку, потом пиво, закусывали бутербродом с пахнущей чесноком колбасой и участливо спрашивали у меня:
- Что, голкипер, не хватает на водяру? Может добавить?
И я ужасно смущался - и тем, что запиваю морсом домашнюю еду из спортивного чемоданчика, и огорчался тем, что первая же встреча с местным населением вряд ли пригодится для будущего очерка".
Можно понять начинающего журналиста.
* * *
К "Олимпиаде-80" местность окультурили - снесли здешнее кладбище. Герой рассказа Паламарчука "Краденый бог" на эту тему рефлексировал: "Кстати, вы вообще обращали внимание, насколько современная, так внешне уверенная в себе секулярная, то есть, по-русски обмирщенная, культура панически боится упоминаний о смерти, до того суеверно, что обычные в старину сцены с кладбищами почти устранены не только из литературы, но и по мере возможности - вон из наших городов? У меня рядом с домом еще стоят остатки бывшего села Дьяково, входящего в музей "Коломенское", так вот когда к Олимпиаде стали благоустраивать берег Москвы-реки, забрали в трубу впадающий в нее ручей и выстроили тут пристань, то решено было также, что пришлым туристам ютившиеся на дьяковском пригорке старые могилы будут портить настроение - и все их раннею весной почем зря сковырнули трактором. Я уж не говорю о том, что предкам устройство такого блага в голову бы не взошло, - не уважили даже чуть ли не тысячелетнего возраста кладбища, так торопились убрать его с глаз долой. Правда, кое-что Обществу охраны памятников удалось отвоевать - в итоге две дюжины известковых резных саркофагов стащили с належанных мест и выложили рядком у дорожки: устроили, так сказать, "Могилу неизвестного отца"".
Андрей же Вознесенский сравнивал Коломенское с далеким от Москвы городом Сан-Франциско. Даже посвятил тому сравнению стихотворение, которое так и назвал: "Сан-Франциско - Коломенское…":
Сан-Франциско - это Коломенское. Это свет посреди холма. Высота, как глоток колодезный, холодна. Я люблю тебя, Сан-Франциско; испаряются надо мной перепончатые фронтисписы, переполненные высотой. Вечерами кубы парившие наполняются голубым, как просвечивающие курильщики тянут красный тревожный дым. Это вырезанное из неба и приколотое к мостам угрызение за измену моим юношеским мечтам. Моя юность архитектурная, прикурю об огни твои, сжавши губы на высшем уровне, побледневшие от любви. Как обувка возле отеля, лимузины столпились в ряд, будто ангелы отлетели, лишь галоши от них стоят. Мы - не ангелы. Черт акцизный шлепнул визу - и хоть бы хны… Ты вздохни по мне, Сан-Франциско. Ты, Коломенское, вздохни…
Тот же Вознесенский, кстати, восхищался тем, как поставлена здешняя колокольня - "до последней секунды заслонена силуэтом ворот и, неожиданно появляясь, ошеломляет вас".
Он называл это принципом "скрыто-открытой красоты" и уверял, что его же использовали создатели японских храмов.