Отец космонавтики Константин Эдуардович Циолковский затворил дверь за последней воспитанницей и выдохнул: "Уф-ф!". Он преподавал физику и математику в женском епархиальном училище, и бойкие девицы его откровенно фраппировали. Эти резвушки постоянно задавали Константину Эдуардовичу всякие каверзные вопросы. Сегодня, например, одна спросила, почему ежи колючие, кошки пушистые, а люди вообще безо всего. Отец космонавтики принялся отвечать, как обычно, увлекся, перешел к теоретическим предпосылкам полетов цельнометаллических дирижаблей - а им только того и нужно, лишь бы домашнее задание не спрашивал.
Отец космонавтики еще раз тяжело вздохнул, вышел из класса, запер дверь на замок собственного изобретения и вышел на залитую послеобеденным солнцем Богоявленскую улицу. Оседлал свой старенький велосипед, доехал до Кукова переулка, свернул на Ильинскую. Перед Староторжской площадью повернул направо, на Никитскую, проехал по Благовещенской, а на углу с Ивановской спешился. Там стоял памятник Карлу Марксу, напоминающий кладбищенское надгробие и ресторан "Детинец". Именно этот "Детинец" и был промежуточным пунктом маршрута Циолковского.
Некогда "Детинец" слыл гастрономической и туристической изюминкой новгородского кремля. Действовал он в Покровской башне и специализировался на русской кухне. Несколько лет назад его закрыли. И предприимчивый калужский губернатор князь Сергей Дмитриевич Горчаков распорядился воссоздать в историческом центре Калуги точную копию Покровской башни и открыть в ней "Детинец".
Отец космонавтики передал руль своей двухколески услужливому швейцару, поднялся на второй этаж - его неудержимо тянуло повыше, повыше, поближе к звездам - уселся за деревянный, грубо оструганный стол, вытянул натруженные ноги в разношенных козловых башмаках. Подскочил половой: "Что угодно-с?"
Константин Эдуардович заказал кувшин суздальской медовухи настоенной на померанцевом цвете, средний графин казенной очищенной, кусок паюсной икры, горячий калач с чухонским маслом, мозги в глиняном горшке, открытую поросячью кулебяку и два картофельных литовских цеппелина. Циолковского неудержимо влекло все, что хоть как-то было связано с цельнометаллическими дирижаблями.
Константин Эдуардович глухо ухнул, опрокинул стопку очищенной, запил ароматной медовухой, преломил калач и принялся густо намазывать на него масло.
"Эх, хорошо бы сейчас выпить с Чижевским или с Юрием Гагариным, - подумал Отец космонавтики. - Но Гагарин, как обычно, в Космосе, а Чижевский в Ужуписе, вместе с Чюрленисом, ест картофельные цеппелины и развлекает альтернативную молодежь своей люстрой".
Циолковский печально вздохнул.
"Позвольте-с?"
Константин Эдуардович поднял глаза.
"Позвольте составить вам компанию-с?"
Перед Отцом космонавтики, вытянувшись и почтительно сняв фуражку, стоял отставной офицер Бялобжецкий, местный землевладелец, хозяин калужского хутора Билибинка.
"Прошу вас, господин Бялобжецкий".
Отставной офицер неприятно лязгнул шпорами ("будто бы вилкой провели по передним зубам," - подумал Циолковский) и деликатно присел напротив Отца космонавтики. Заказал бутылочку шабли, бульон-консоме, артишоки в соусе бешамель и гляссе. Он вообще любил молочные продукты.
И потекла привычная провинциальная беседа - о покосах, о цене на фураж, о прошлогоднем граде, что побил почти весь урожай антоновки, мичуринки и белого налива, о присланном недавно новом благочинном.
Тут надо пояснить, что Бялобжецкий имел в городе свое довольно прибыльное дело. Он опорожнял выгребные ямы местных обывателей, свозил их содержимое на хутор Билибинка, сливал в специальные резервуары, и там это содержимое несколько месяцев пузырилось и кисло. А потом предприниматель продавал его все тем же обывателям, уже как удобрение под фирменным названием "Пудрет". Поскольку оба раза - и при заборе материала и при отдаче продукта - деньги платили ему, а он вообще никому не платил ни копейки, прибыль была ощутимая. Но долгого общения с негоциантом не выдерживал никто, разве что люди, начисто лишенные обоняния.
Засобирался и Циолковский. Тем более, что он действительно спешил. Константин Эдуардович направлялся на железнодорожную станцию, чтобы с киевским литерным поездом отправить Сергею Павловичу Королеву свою новую книгу с автографом - "Грезы о Земле и небе и эффекты всемирного тяготения". Будущий Главный конструктор сызмальства зачитывался сочинениями Отца космонавтики и на тот момент собрал обширную коллекцию его дарственных надписей.
Константин же Эдуардович охотно покровительствовал талантливому киевлянину. Он вообще был человек не злой.
Осталась позади старая Благовещенская улица. Двухколеска теперь бодро подпрыгивала по булыжной мостовой широкой Московской. Справа промелькнул новый шикарный особняк купца Петра Степановича Ракова.
"Магазинщик, а туда же," - поморщился Константин Эдуардович.
Он не любил модерн и называл этот архитектурный стиль сопливым. То ли дело старинная готика. У здания должен быть шпиль, много шпилей, и пусть они пронзают небо так же дерзко, как идеи самого Циолковского!
После того, что было выпито в "Детинце", Константина Эдуардовича определенно тянуло на лирику.
Ссутулился, проехав под Московскими декоративными воротами. С этого места Московская улица становилась Ямской. Зачем-то подмигнул казенным винным складам. И спешился у пряничного здания вокзала.
К сожалению, поезд задерживали. Ожидая его в станционном буфете, Константин Эдуардович в одиночестве уговорил маленький графин смирновской, стакан сельтерской, бефстроганов, ботвинью, чашку мокко, большую рюмку шустова и павлову.
Наконец, дали гудок: поезд прибыл. Константин Эдуардович встал, расплатился с буфетчиком и вышел на воздух. После съеденного и выпитого он несколько отяжелел, ощущал каждый шаг. Перед его глазами даже появилась схема векторов моментов сил, детально представляющая процесс хождения. Но Отец космонавтики энергично покрутил головой, и неприятное видение развеялось.
Передав пакет с книгой начальнику поезда, Циолковский собрался домой. Но перепутал направление. Его внутренний компас дал сбой. Старенький велосипед поехал не на юг, как следовало, а на запад.
Константин Эдуардович сильно удивился, обнаружив себя между беговым кругом и лютеранским кладбищем, рядом с белыми воротами Крестовского монастыря. Выбирался бестолково, старенькими улочками. Пересек Сальную, с Тележной свернул на Солдатскую.
Свернул, да опять не туда. Ивановской, Мешковским переулком и Облупской доехал до Почтового переулка, ну а там рядышком Березуйский овраг. Отец космонавтики с трудом преодолел пятнадцатиарочный виадук, сделанный в 1780 году на манер древнеримского. Осознал, что совершенно выбился из сил и остановился у ближайшего трактира, на Золотаревской. Не ради пьянства - просто чтобы дух перевести.
Как это часто бывает в таких ситуациях, Константина Эдуардовича потянуло на сладкое. Он заказал портвейну и бенедиктин, а на закуску печатные тульские пряники, архангельские козули, валдайские баранки и коломенскую пастилу. Хотел заказать и калужского теста, но его там не держали.
Неожиданно прояснившееся сознание постепенно стало снова затуманиваться. Сидел ссутулившись, прихлебывал "Массандру", водил пальцем в пастиле, пытаясь с помощью векторной схемы изобразить закон всемирного тяготения. О, как явственно он ощущал сейчас этот закон!
С грехом пополам расплатился с половым, вышел на воздух. Алкоголь мутил, мешал крутить педали. Перед глазами все двоилось и, к тому же, здорово похолодало. Чтобы не сбиваться с ритма, Отец космонавтики проговаривал про себя: "У кота-воркота восемь лапок, два хвоста. У кота-воркота восемь лапок, два хвоста. У кота-воркота...".
Мимо, на малой скорости, проехала правительственная кавалькада. В длинном белом лимузине стоял Юрий Гагарин и отдавал честь. Он только что приземлился из Космоса и направлялся в Москву на парад.