Клин – город, стоявший между двумя официальными столицами Российской империи. Отчасти поэтому здесь происходило множество прелюбопытных событий российской истории.
Началось с Радищева. Именно тут случился необычный инцидент, вошедший затем в "Путешествие из Петербурга в Москву". Все давали местному слепцу-певцу полушки и другие малые денежки, а Радищев расщедрился, выдал рубль. "Почто такая милостыня? – удивился слепой, опознав монету наощупь. – Почто она не могущему ею пользоваться?.. Не вижу, куда его и положить; подаст он, может быть, случай к преступлению. Полушку не много прибыли украсть, но за рублем охотно многие протянут руку. Возьми его назад, добрый господин, и ты и я с твоим рублем можем сделать вора".
В конце концов сошлись на том, что путешественник Радищев повязал на шею нищего певца свой старенький платок. И, спустя время, очень радовался, когда узнал, что нищий перед смертью тот платок надел, и в нем певца и положили в гроб.
Происхождение названия города весьма прозрачно – от слова "клин", то есть, кусок чего-либо с острым углом. В данном случае кусок земли – предположительно между рекой и болотом. Первое упоминание о городе относится к 1317 году. То есть, в то время Клин уже существовал и даже был ориентиром в ратных суровых делах.
Конечно, железнодорожную станцию открыли здесь сразу же, в 1851 году. Занятно, что она такая же, как и в Твери, то есть, хотя и типовая, но выполненная по высшему разряду. Ходит легенда – дескать, в спешке перепутали проекты, а на самом деле здесь хотели ставить скромную платформу. Но документальных подтверждений у той легенды нет.
Зато достоверен тот факт, что в Клину произошла первая железнодорожная катастрофа. Это случилось в сентябре 1851 года. Из-за диспетчерской ошибки два состава двинулись навстречу друг другу по одной колее. В какой-то момент оба машиниста, разумеется, увидели перед собой морду чужого паровоза, но было уже поздно. Погибли оба, а вместе с ними один помощник машиниста и один механик. Счет железнодорожным жертвам был открыт.
7 августа 1887 года репортер Владимир Гиляровский наблюдал здесь знаменитое солнечное затмение. Он еще не был маститым литератором, книги "Москва и москвичи" не имелось даже в планах. Гиляровский как обычный репортер "Русских ведомостей" ехал в обычную газетную командировку. А потом, что называется, отписывался: "Чем ближе мы подходили к шару, тем выше и выше он вырастал перед нами. Вокруг него стояла загородка, а с правой стороны, с юга, его защищал от ветра занавес из бре-зентов. На противоположной стороне стояли аппараты для приготовления водорода для наполнения шара. Это целая баррикада. На платформе из старых шпал установлено три чана для смеси серной кислоты с водой. На чанах помещается холодильник для охлаждения газа и рядом с ним два химических сушителя, наполненные хлористым кали. Внизу платформы расположено 5 медных генераторов, наполненных железными стружками. От них прокопана канава, по которой стекает в яму железный купорос. На платформе стоят человек десять солдат в прожженных кислотой рубахах и мундирах. Солдаты работают частью около котлов, частью накачивают насосом воду из пруда. Газ, идущий из генераторов в холодильники, поступает потом в сушитель, а оттуда уже по резиновому шлангу, совершенно сухой и холодный, поступает в шар".
И дальше – масса интересной информации. О клинских жителях, которые на всякий случай исповедовались и надели чистое белье – мало ли чего ждать от солнечного-то затмения. Об общей напряженности присутствующих. О торговце "трубками для наблюдения затмения", который пытался всем всучить свой товар: "Покупайте, господа, торопитесь, затмение будет через минуту".
Шар в конце концов надули. В его корзинку влез профессор Дмитрий Менделеев. "До свиданья, друзья," – сказал он присутствующим. После чего крикнул: "Прочь!" И взлетел вместе со всеми своими приборами для наблюдения затмения – барографом, двумя барометрами, биноклями, спектроскопом, электрическим фонарем, сигнальной трубой и и так далее.
И вдруг стало темно.
Гиляровский писал: "И неожиданный полет г. Менделеева одного, без управителя шаром, и трогательная сцена прощания с ним, и исчезновение шара в темноте, и мрак, моментально охвативший землю, удручающе подействовали на всех.
Как-то жутко стало".
Здесь же в конце XIX века жил Петр Ильич Чайковский. Он писал: "Домик, на который я имею виды, стоит совершенно в стороне, так что, когда мне угодно, я могу выйти в лес и поле, миновав город. Близость же лавок, аптеки, почты, телеграфа и станции есть большое удобство". И пояснял: "Я к Клину сам не знаю как ужасно привязался, и не могу себя представить в другом месте… Не могу изобразить, до чего обаятельна для меня русская деревня, русский пейзаж и эта тишина, в коей я всего более нуждаюсь".
Месторасположение дома Чайковского и впрямь было выгодным: "Я в своем новом жилище. Оно мне очень по душе; дом стоит на горе, вид чудесный, сад переходит прямо в лес".
Помогал местным жителям. Старожилы вспоминали: "Случится у кого беда – падет, например, лошадь или корова, шли за помощью к Петру Ильичу. И бедная невеста тянулась за приданным к Петру Ильичу. Отказов не было".
Впрочем, и себе Чайковский в удовольствиях старался не отказывать. Приказчик клинского "заведения кондитерских и пряничных изделий" вспоминал: "В магазин часто захаживал господин среднего роста, с окладистой бородкой, лицо простое, доброе; одевался изящно: летом костюм светло-серый, шляпа такая же, в руке тросточка. Обходился с нами, приказчиками, всегда вежливо. Товары покупал только хорошие, высшего сорта: нугу, пряники вяземские и марсельские, пастилу сухую, пирожки саксонские и багдадские".
Сейчас в доме Чайковского – музей. Он создан был сразу же после смерти композитора. Как только в Клин пришло известие о кончине Петра Ильича, в его дом сразу же явились полицейские – с описью движимого имущества. Все-таки покойный был человеком непростым. Слуга Чайковского А. И. Софронов писал его брату Модесту в столицу: "Там теперь такое безобразие, что трудно себе представить. Во время описи они там пили, ели и курили – так и осталось все разбросано… Было бы хорошо, чтоб я мог убрать… к Вашему приезду, тогда Вам будет хорошо приехать и не так печально, как в разоренную квартиру".
Именно Модест Ильич и был инициатором создания музея.
"Русское слово" писало в 1908 году: "На окраине города Клина стоит сокрытая деревьями небольшая усадьба. Здесь тихо, как в деревне.
А кругом простор и небо. От ворот в стиле старинных барских усадеб идет дугой аллея к небольшому деревянному двухэтажном дому.
И ворота, и дорога от них, и уютный домик – все говорит здесь о чьей-то постоянной и нежной заботе.
Но кругом ни души.
И от всего веет какой-то неизъяснимой элегией.
Я приближаюсь к парадной двери и читаю на металлической дощечке:
П. И. Чайковскiй.
А на другой передвижной металлической дощечке:
Дома нетъ".
Такая вот была задумка у создателей музея.
Еще одна здешняя достопримечательность – торговые ряды. Они относительно молоды – были построены в 1888 году. Другое дело, что в то время в нашей архитектуре был в моде "псевдорусский стиль", в результате в наши дни комплекс рядов воспринимается гораздо старше своих лет.
Не менее известен Дом с часами. Построенный еще до революции купцом Михайловым, он в советское время использовался как магазин (здесь, в частности, располагался крупнейший в городе Торгсин). А вот часы появились позднее – в 1924 году. Но кажется, что они были здесь всегда.
Кстати, в Клину знаменитый писатель Аркадий Гайдар познакомился со своей женой Дорой. Влюбился сразу, в первый же день знакомства подошел и произнес: "Дорочка, выходите за меня замуж".
"Дорочка" – разведенная, с ребенком – разумеется, опешила, смутилась, засмеялась. А Гайдар на следующий день – по новой: "Дорочка, выходите за меня замуж. Я не плохой человек". Спустя несколько дней Дора сдалась. Гайдар увез ее в Москву.