За станцией метро "Новокузнецкая", на улице Новокузнецкой высится один из многочисленных домов Москвы, выстроенных в форме утюга. Он был выстроен в 1949 году для треста "Главзолото", долгое время пустовал, а потом его начали заполнять радиостудиями. И сегодня здесь располагается Государственный комитет по телевидению и радиовещанию.
Эта организация определяла маршрут легендарного писателя Юрия Карловича Олеши. Он жил неподалеку, за Ордынкой, в огромном писательском доме. Сюда же ходил по делам. Ну и не только по делам - на углу Пятницкой и Климентовского переулка располагался винный магазин, в котором торговали не только на вынос, но и распивочно. Для Олеши - очень даже притягательный магнит.
Краевед и журналист Яков Белицкий писал о Юрии Карловиче: "Он часто ходил этой дорогой: в магазинчик на углу, в метро, в радиокомитет, который находился за вестибюлем метро, на Пятницкой, 25".
Упоминал этот маршрут и Лев Никулин: "Разговаривал он с самыми разными людьми. Я спрашивал его, о чем он мог говорить с теми, кого встречал на Пятницкой. Он отвечал:
- Очень интересно".
Сам же Олеша как-то раз обмолвился: "Я старожил, и я не помню такого жаркого сентября. Идешь по Пятницкой с такими ощущениями, как будто, приехав в Одессу, впервые спускаешься к морю. Даже пахнет смолой".
Он был частью Пятницкой улицы.
А упомянутый Яков Белицкий начал в том здании за метро "Новокузнецкая" свой путь в радиожурналистике. А посодействовал ему в этом известный Егор Яковлев, и оба тогда были очень даже молоды. Белицкий вспоминал: "Статью (в газете "Ленинское знамя" - АМ.) напечатали, как мне передали, материал похвалили на планерке, а посему, увидев в коридоре заместителя Главного редактора Егора Владимировича Яковлева, я умышленно замедлил шаг, чтобы услышать эту похвалу из первых уст. Он действительно произнес какие-то добрые слова, а потом сказал:
- Сейчас из московской редакции радио звонили, работник им нужен, спрашивали, нет ли у меня кого-нибудь на примете. Я сказал, что вряд ли найдется среди газетчиков чудак, который согласится писать, чтобы все потом уходило в воздух.
- Егор, - сказал я, - есть такой чудак, пойди перезвони им. Мне уже давно хочется поработать на радио…
Пожав плечами, он вернулся в кабинет, набрал номер и сказал: "Нашелся все таки один, завтра подъедет…"
И назавтра я подъехал, и инспектор по кадрам, неприязненно взглянув на меня (я почему-то всегда раздражал кадровиков), сказал:
- Привезите материалы. Посмотрю, на что вы способны.
И еще через день я привез альбомы с газетными вырезками, совсем не удивляясь тому, что будет знакомиться с моим творчеством не руководитель редакции, где я вознамерился трудиться, а инспектор по кадрам…
И еще через день я снова приехал, и инспектор, вернул мне папку, сказал:
- Нет. Слабо. Не подходите. Будьте здоровы".
Но история на этом не закончилась: "Я взял папку и, даже не обиженный, а несколько ошарашенный, пошел по коридору, читая таблички с фамилиями на дверях. Я понимал, что я последний раз в этом здании, и мне почему-то очень хотелось увидеть фамилию какого-нибудь знаменитого журналиста, которому в свое время повезло пройти строгий экзамен в отделе кадров.
Я тогда еще не знал, что весь бесконечный второй этаж огромного дома на Пятницкой улице в ту пору был управлением кадров и никаких журналистов здесь и в помине не было.
На одной из дверей я увидел фамилию Баландина.
И, будучи несколько в возбужденном состоянии, я открыл дверь этого кабинета и, не поздоровавшись и тем более не представившись, спросил у сидящего за столом человека:
- Вы случайно не из Мыза-Раево?
- А ну зайдите-ка, - сказал он, удивленно глядя на меня.
Я зашел и рассказал ему, что опубликовал на днях статью в "Ленинском знамени", где упоминается его фамилия, и вот решил полюбопытствовать.
- Надо же, какие у меня, оказывается, знаменитые однофамильцы, - сказал хозяин кабинета. - Вы мне забросьте-ка газетку при случае.
И я ему снова объяснил, что газету он от меня вряд ли получит, потому что меня только что вытурили и уже подписали пропуск на выход.
Баландин снял трубку и коротко сказал: "Зайди".
Зашел уже знакомый мне инспектор и злобно взглянул на меня, подумав, что я хожу по учреждению и жалуюсь на его действия.
Он наклонился к уху сидящего за столом и что-то загудел ему, еще более злобно глядя на меня.
- Ясно, - сказал Баландин. - Вы на какую должность претендовали?
- Редактора.
- Ну, эта должность у нас тю-тю, она другому отдана.
- И будет век ему верна, - сказал я уже совсем невпопад, а инспектор выразительно посмотрел на Баландина, как бы подтверждая правильность своих действий: "Ну разве можно такого брать на работу?"
Но Баландин взглядом его пренебрег и предложил мне:
- Младший редактор. 70 рублей. С испытательным сроком.
И я стал работать на радио".
Статья, написанная Яковом Белицким для подмосковной газеты "Ленинское знамя" посвящалась организации комсомола в подмосковном же поселке Мыза-Раево. А начальник управления кадров Баландин (да-да, Якову Мироновичу довелось ворваться в кабинет к самому главному начальнику) был одним из героев этой статьи, то есть, одним из организаторов подмосковного комсомола. Но из кокетства смолчал.
Виталий же Аленин посвятил дому на Пятницкой фельетончик под названием "Говорит Москва": "Есть в Москве дом, где прессуется время. Да, да, все именно так и обстоит: здесь в один астрономический час впрессовывается триста девяносто минут, в одни сутки - сто пятьдесят пять часов.
Это - Московский Дом радио.
Сто пятьдесят пять часов в сутки слушает страна голос Москвы по всем программам Центрального внутрисоюзного радиовещания. Это не считая передач для зарубежных радиослушателей, которые ведутся на семидесяти языках разных народов мира.
Люди старшего поколения помнят, как в середине двадцатых годов они, затаив дыхание, приникали к наушникам своих незатейливых детекторных приемников, настраивали их на далекие, тихие позывные тогда еще единственной в стране маломощной московской радиостанции.
Они слушали Москву и удивлялись этому чуду. Они плохо представляли себе, что такое радио...
Рассказывают, что в те годы одна популярная певица Большого театра, будучи приглашенной для выступления в радиостудию и спев перед микрофоном романс, вдруг засуетилась, заспешила и стала срочно прощаться.
Куда вы торопитесь? - спросили ее.
Хочу поскорее попасть на площадь, где висит громкоговоритель, - ответила певица, - может быть, я еще успею услышать, как я спела этот романс.
Шестьдесят миллионов радиоприемников, более шестидесяти одного миллиона проводных радиоточек разместились сегодня в квартирах советских людей. И нет в стране такого уголка, где бы не был слышен голос Москвы.
... Воскресенье... 9 часов 15 минут московского времени.
В эфире - очередной выпуск воскресной передачи "С добрым утром!". С добрым утром, дорогие товарищи! С хорошим и радостным днем!
Это говорит и улыбается Москва...
Нет, не думайте, что на пятом этаже Московского Дома радио на Пятницкой улице, где расположена редакция сатиры и юмора, круглые сутки царят веселье и смех... Ничуть не бывало... Скажу по секрету: здесь даже нередко льются слезы, так порой реагирует прекрасная половина нашего редакторского состава на ту или иную творческую неудачу...
Как же мне не плакать? - жалуется редактор очередного выпуска, щедро обливая слезами совершенно новую импортную кофточку. - Как же мне не плакать, если этот обманщик Папанов обещал прийти на запись, а сам уехал сниматься в кино?!
И чуть-чуть успокаивается только тогда, когда вместо "этого обманщика" Папанова дает согласие приехать на запись Ростислав Плятт.
Говорит и улыбается Москва!..
Юмор любят и слушают все - и "академик, и герой, и мореплаватель, и плотник". И нужно, чтобы каждый из них нашел в передаче свою улыбку. А это очень трудно - заставить улыбнуться и школьника из Ростова, и маститого ученого из Новосибирского академгородка, и колхозного механизатора из Казахстана, и студента театрального училища из Москвы".
Правда, в эпоху Леонида Ильича массовый юмор был достаточно низкого качества. Утешает, впрочем, то, что он сейчас ничуть не лучше.
Поэт же Алексей Дидуров описывал другую популярную радиопередачу, тоже производившуюся в этих стенах: "Существовала в далекие уже советские застойные времена на Всесоюзном Радио (на бывшей Пятницкой) "Радиостанция "Ровесники". Это было вот что. По вечерам - ранним, само собой, - собирались в студии хорошие мальчики и девочки… в основном отличники и крепкие хорошисты, развитые, начитанные, уже что-то сочиняющие втихомолку, "со взглядом горящим", и обсуждали перед микрофонами почту юных радиослушателей - их горести, их проблемы, их вопросы из разряда срочных или, наоборот, вечных. Аж вот еще где и когда тем мальчикам и девочкам дали попробовать наркотик избранности и мессианства - по всей Империи от Тихого до Атлантического эти дети входили в каждый дом! В нескольких письмах встретилась им просьба побеседовать со мной и чтобы я свои стихи и песни в эфире исполнил - вот они меня и пригласили.
Занятное они представляли из себя сообщество. Сидели они за одним столом одесную и ошую их отца-наставника - был он изумительной внешности: при, скорее всего и судя по одежде, принадлежности к мужскому полу лицо имел он женственно-детское, сочетающее в себе черты подростка-перестарка и нежно-румяную девичью белизну кожи и таковую же выточенность и миниатюрность носика и губ. Голос - соответственный. И показалась эта радиовечеря мне инкубатором по выведению ангелов и архангелов - так они были чисты, романтичны, трепетны и уверены в пользе и гуманности своей радиомиссии, в своей правде "на вырост"… Ну, истинные были ангелочки!"
Даже не верится, что все это когда-то было.