Стремительный город

С Москвой я познакомился, когда учился в институте. Он находился между "Войковской" и "Соколом", и уже в первые несколько месяцев я знал те места в совершенстве. Я был любознательным, в том возрасте это - достоинство.

Мы с приятелями-однокурсниками знали все книжные, все аптеки (аскорбинка и гематоген - первейшие друзья студентов того времени), все кафе и столовые, даже все магазины одежды и обуви. Одежда ведь тоже нужна, без нее никуда. А впрочем, нам даже не важно было, что там продают. Институт был технический, мужской, а в магазинах за прилавками стояли девушки.

Однажды мой приятель предложил после занятий пойти в кафе и выпить кофе и шампанского. Кофе в то время делали на мелких камушках и сверху посыпали корицей и тертым шоколадом. А шампанское при Горбачеве продавалось в кафе чаще прочих напитков.

Я согласился, да и кто б не согласился. Вот, говорю, на "Войковской" недавно открыли новое кооперативное заведение. Нет, отвечает, это не то. Хорошо, вон там, на "Соколе" есть… И опять не то. Надо, оказывается, садиться в метро и ехать в центр, на "Павелецкую". Хорошо хоть по прямой.

Я еще немножечко поупирался. Ехать не хотелось. Но и любопытно тоже было. Что же там, на "Павелецкой", шоколад что ли из золота?

Поехали. Вышли наверх. Ресторан "Витязь" и при нем кафе. Обычное кафе, как и везде.

А потом мы вылезли на улицу, и приятель предложил немного прогуляться. Почему бы нет?

И мы пошли бродить замоскворецкими переулками и дворами. И он непрерывно бубнил.

- А в этом доме я жил до школе.

- А в этом доме я жил, когда учился в школе.

- А в этой школе я учился.

- А в этом дворе хулиганы мне разбили голову.

- А в этом доме жила девушка, я сделал ей предложение, но она мне отказала.

- А в этой школе я учился, после того, как хулиганы мне разбили голову.

Это была моя первая историческая экскурсия по московскому центру. Теплый летний вечер, кайф от кофе и шампанского, молодость, горбачевская перестройка. Какая-то скаочная медитация. Да еще конфетный запах от фабрики "У метро "Новокузнецкая" мы поднялись в какой-то дом. Помню, что у него была наклонная крыша, и от этого дом казался половинкой дома. Позвонили, нам открыли, и мы долго шли на кухню классическим коммунальным коридором. На кухне выпивали родственники моего приятеля. Нам налили водки, дали по конфете. В этот вечер вообще все вращалось вокруг шоколада.

Это был другой мир. Настоящий. Живой. Теплый. С запахами.

* * *

Я и до этого, конечно, ездил в центр Москвы. В детстве и с мамой. В "Детский мир" за школьной формой, а заодно и за игрушками. В ЦУМ, есть мороженое в вафельных стаканчиках. В "Макдональдс". Шучу, не было никакого "Макдональдса".

Раз в месяц ездили за бабушкиной пенсией, в район "Преображенской площади", на Миллионную улицу. Это тоже была старая Москва, в которой прошли первые два года моей жизни. А потом - вылазки с бабушкой и с кем-нибудь из взрослых, но не старых. С мамой, с дядей или с тетей. Это называлось "съездить в Богородск". 

Дядя водил меня в баню на богородском трамвайном кругу. Тетя в промтоварный магазин, покупать пластмассовую модель самолета для склейки. Мама просто была моей мамой. Невысокие кирпичные дома. Скверики, детские площадки. Очень много деревьев, листвы. Какие-то свободные, но при этом не случайные пространства. Не пустыри, а по делу. Например, с собаками гулять.

У нас, на улице Ангарской все было устроено иначе.

На следующий день перед походом в школу я вооружался справкой: "Мой внук 13 числа сего месяца пропустил занятия, так как возил меня в Богородск. Бабушка Астрова".

Пенсию в доме на Миллионной выплачивали по тринадцатым числам.

Но самыми великолепными были поездки с мамой на ВДНХ, которая затем стала ВВЦ, но в скором времени, чего-то очень сильно испугавшись, вновь сделалась ВДНХ. Из нашей хрущевки туда можно было добраться на одном троллейбусе, без пересадок. 

Первым делом мы шли есть сосиски на хлебе. Слова хот-дог в то время не было. Удобной длинной булки с прорезью - тем более. Сосиска выдавалась прямо на куске белого хлеба, как обычный бутерброт. Или он состоял из двух сосисок?

Бутерброд на самом деле был с подвохом, с таким неприятным сюрпризом. Дело в том, что обжигающие сосиски, только что выловленные из кипятка (гриль был диковинкой. а печек СВЧ не было вовсе) подавались (не было такого слова) прямо в целлофановой кишке. Ее надо было снять. С горячей сосиски. Замерзшими пальцами, если зима. Или сосиска остынет, весь кайф пропадет.

Почему-то в голову не приходил брать с собой маленькие ножницы и надрезать целлофан. Нет, мы его раскручивали там, где он был скручен, надрывали ногтем и потом уже стаскивали. Все это стоя, на весу. Столиков не было. Была узкая полка сбоку от ларька, но подойти к ней никогда не получалось - слишком много было едоков, таких, как мы.

В третьей руке мы держали стакан с таким же обжигающим коричневым кофе с молоком. Абсолютно столовский, с желуевым запахом и вкусом тряпки. Стакан был бумажный, клеевой, через несколько минут у него начинало отклеиваться днище, кофе проливался на одежду, на сосиску, на асфальт. Какое-то время еще удавалось придерживать днище четвертой рукой. Но не долго. И не удивительно, что весь асфальт вокруг ларька был в бурых лужах.

Откуда у нас столько рук? Я не помню. Но они точно были - иначе бы задача была в принципе невыполнимой. А так худо-бедно справлялись.

Затем был городок аттракционов. В "Автодроме" я таранил маму, и она смеялась. На колесе обозрения мы искали свою хрущевку - и каждый раз не находили.

Невозможно было не зайти в какой-нибудь из павильонов. Если везло, то мы встречали что-нибудь интерактивное - например, карту СССР, где попеременно включались лампочки, обозначающие электростанции разного типа. Перед подобными витринами - их называли "стендами" - постоянно толпился народ. Все смотрели на лампочки.

И в заключение - ресторан. Их в то время было три - "Лето", Океан" и "Золотой колос". Самым простецким и дешевым было "Лето". Туда мы и направлялись.

Белые скатерти, прожженные окурками, такие же несвежие тряпичные салфетки, плохо промытые ножи и вилки, высокомерный официант и роскошная люстра под высоким потолком. Вот он, апофеоз праздника!

После чего мы с мамой сытые, толстые, уставшие, четверорукие шли на троллейбусную остановку.

Мне думалось, что больше счастья не бывает. Но я оказался не прав.

* * *

Я забросил занятия. Я читал исторические путеводители. Мне стало безумно интересно, что происходило во всех этих домах еще до того, как моему приятелю разбили голову, как ему отказали в бракосочетании. Впрочем, и это ложилось в канву - история не ограничивалась 1917 или 1945 годом.

После института я, как на работу, ежедневно начал ездить в центр Москвы. Я исходил его весь, полностью, без исключений. Я узнал все подворотни. В Китай-городе я заворачивал в советские конторы, сохранившие дореволюционный антураж купеческих контор, притворялся продавцом какой-нибудь фигни, и меня там кормили бутербродами. В монастырских светелках я садился в углу и слушал какой-нибудь яростный диспут о судьбах России. В библиотеку Достоевского на Чистопрудном бульваре я захаживал в литературную студию. Там работал однорукий гардеробщик. Однорукий же бармен работал в баре в храме Преподобного Сергия Радонежского на Андроньевской площади.

В Крутицком подворье я слушал о прошлом московских домов и церквей. Под громадными мостами проезжал на теплоходиках. На крутобоких мостиках через Водоотводный канал, он же Канава, целовался с девушками. А шампанское пил с девушками на втором ярусе Гостиного двора. И тоже целовался.

Шашлык я ел на Пятницкой, туда пускали со своим вином, главное не наглеть, на стол не ставить, на полу держать. Кофе - в одном из первых кооперативных кафе "Московские зори". В букинистических отделах для меня держали книги. Специально покупали по дешевке и держали. Всюду у меня были какие-то знакомые. Даже походка изменилась - сделалась какая-то одновременно мягкая и стремительная. Лисья, в общем, походка.

В доме, где умер Высоцкий, я смотрел на картины, там в подвале находился выставочный зал. Влюбился в девушку, которая жила в квартире окнами на памятник Юрию Долгорукому. И уже вдвоем ходили по Москве. Вместо завода-гиганта, куда меня распределили, я поступил на службу в Музей истории Москвы. Туда же и пристроил девушку. Родственники были в шоке - шел 1989 год, и должность инженера на закрытом предприятии считалась в сто раз круче, чем музейная работа. Мама перестала разговаривать со мной. Мне было все равно.

Во время вечерних дежурств по музею, я приглашал к себе друзей. Мы надевали старинные шлемы и пили вино. Иногда к нам присоединялась девушка по кличке Бабка-табачиха. Она работала ночной охранницей, а кличку получила потому что ей в киоске не продали сигареты, и она бегала по музею, выпрашивала у всех "висячий замок, чтобы запереть снаружи бабку-табачиху". Кажется, она действительно была несовершеннолетняя.

* * *

Принято считать, что Москва стоит на одном месте, имеющем фиксированную широту и долготу. Это одно из глубочайших заблуждений человечества. Москва принадлежит к типу так называемых гуляй-городов, распространенных в России в шестнадцатом веке как передвижные оборонительные укрепления. Только современная Москва давно утратила военное значение, валы ее срыты, а рвы обезвожены. Что не мешает ей перемещаться с места на место, обозачая при этом на карте довольно причудливые кренделя и коленца.

Впервые я почувствовал, что город убегает из-под ног, примерно в середине девяностых. Кривые, но очень любимые переулки московского центра вдруг стали как будто спрямляться. В старых уютных конторах советского типа, где потолочная лепнина отражалась в мутноватых зеркалах, зимой без передыху жарили гармошки-батареи, а дамы улыбались скромно, будто про себя, заваривали чай с синим слоном на упаковке и делали смешные бутерброды из плавленых сыров и огуречных долек, появились какие-то стеклопакеты, заборы, охранники в полевой форме.

Удивительные и недорогие кафе закрывались, уступая места сетевым заведениям. Раньше я знал: здесь варят вкусный кофе, здесь можно выпить стакан водки с парой бутербродов с осетриной, а сюда пускают со своим шампанским. И неожиданно все эти знания сделались совершенно лишними - везде все стало одинаковым.

И тогда я понял, что Москва ушла. Пора искать Москву.

Куда только меня ни заносило в поисках своего любимого города. Я объездил все Поволжье и Поочье, Черноземье и Нечерноземье. Был в Хакасии и в Шушенском, тщательно просканировал южное побережье от Анапы и до Адлера, заказывал густой бальзам в кофейнях города Петрозаводска, сладкие настойки в Великом Новгороде и горькие в Смоленске и Твери, летал на вертолетике в Эсто-Садок и плавал на кораблике в Кронштадт.

В конце концов Москва нашлась - ну а куда бы она делась? Я обнаружил ее во Владимире, и не было предела счастью. Главная улица этого маленького городка называлась Большая Московская, что уже обнадеживала. Движение по ней было неспешным, а дома стояли невысокие. Почти в каждом - недорогое кафе не похожее одно на другое. Посреди улицы - Золотые ворота, памятник неописуемой древности. Рядом - пединститут, из которого в 1962 году торжественно изгнали студента Венедикта Ерофеева. Козлов вал, речка Лыбедь, дореволюционная больница Красного Креста и Шалопаевка. Ликеро-водочный завод. Владимирский централ. Несколько казино. 

Владимир представился по-московски открытым. Он говорил со мной, а я все понимал. Он мне рассказывал свои истории, мне было интересно. В нем было ощущение тихого праздника, а дамы улыбались как-бы про себя. Он был Москвой. Здесь даже Успенский собор был такой же.

Москва сбежала во Владимир, и ей больше не было нужды готовить бутерброды - цены в многочисленных закусочных и рюмочных были вообще копеечными. Я уже хотел было перебираться в этот городок, в эту Москву-на-Клязьме. Я нашел свой гуляй-город, так чего же мне еще?

"О, тщета! О, эфемерность!" - как писал несостоявшийся владимирский педагог. В 2007 году Правительство Российской Федерации принимает постановление № 376, в соответствии с которым в стране обустраивается несколько игровых зон, а азартные игры в других городах оказываются под запретом. С Большой Московской улицы съезжают казино. И неожиданно оказывается, что вся эта атмосфера легкого, ненавязчивого праздника держалась именно на заведениях с фишками и доброжелательными крупье. Кафе позакрывались одно за другим. Большая Московская улица опустела. В гостиницах поднялись цены - теперь каждый постоялец должен был как бы платить еще за пару-тройку неприехавших. Владимир сделался простым провинциальным городком - по-своему уютным, милым. Только не Москвой.

Мой гуляй-город снова улизнул. И я опять продолжил поиски.

* * *

Совершенно неожиданно Москва нашлась на море. Она зацепилась за краешек высокой дюны, да там и осталась. Теперь она носила гордое название Светлогорск. Море было грозное и несоленое, холодное даже в июле. Домики сделались одноэтажными, украсили себя фахверком. Атмосфера нескончаемого тихого праздника и сладкой неги стелилась над песчаным пляжем, над Лиственным парком, над особыми скамейками с навесами (климат обязывал), Оказалось, что не я один такой, здесь проживало очень много москвичей, также утративших свою Москву, и так же счастливо ее нашедших. Мы тогда еще не поняли, в чем суть нашего города. Не знали, что Москва и тут не усидит.

Как же все это было радостно! Светлогорск вдруг оказался таким же городом неспешных чудаков, каким мне помнилась Москва конца восьмидесятых и начала девяностых. Здесь бармен мог запросто присаживаться за столики к постоянным посетителям и угощать их водкой - просто потому, что он им рад. И никто его не увольнял. Прогуливаясь среди старых домиков, еще не познавших жестокой руки современного реставратора, я то и дело останавливался, чтобы поболтать с кем-нибудь из знакомых - так было раньше, когда я работал в Музее истории города Москвы, располагавшемся на Новой площади, в церкви Иоанна Богослова, что под вязом. Это мог быть генерал-дауншифтер, калининградский писатель, таксист, официантка, рыбак или мастер по сбору скворечников - воздух, настоянный на соснах, соли, йоде и магнолии, создавал из нас из всех такое братство, каким некогда была Москва, что на реке Москве.

Чудеснейшее было время.

Москву с Балтики выгнала сама Москва. Город вдруг начал лихорадочно меняться. Милые и недорогие кафе с польским пивом и свежим угрем закрывались, а на их месте возникали сетевые кондитерские и фаст-фудные. Корненные светлогорцы радовались - для них это было несколько в диковинку. Коренные москвичи не понимали, что произошло.

В старом книжном магазине разместилась страховая фирма. На месте старой "шайбы" - конечной автобусной остановки - принялись строить небоскреб, да так и бросили. На перроне уничтожили палатки, торговавшие всякой забавной чешской и литовской всячиной, от сока до кожаных кошельков. Вместо них смонтировали нечто угловатое и под одно лицо, но продавцы туда уже не въехали. Сосны вырубались, появлялись новые высокие дома. Цены стремительно взлетели и не думали остановится. Как ни странно, это тоже радовало урожденных светлогорцев.

- Вы приехали к нам из Москвы? - вопрошали они. - Вы хотели найти здесь Москву? Ну так вот вам - московские цены. Специально для вас.

Злорадство затмевало разум - коренные светлогорцы даже не задумывались о том, что сами начали платить гораздо больше, что переместились из кафе на собственные кухни, что не ездят больше на такси, вообще не радуются жизни, лишь злорадствуют по поводу нас, москвичей.

Я понял, что пора опять браться за поиски. И брался. И неоднократно находил свой город - в ереванских тавернах, на болгарских курортах, в тихих белорусских городках. Находил - и вновь терял.

* * *

А что с приятелем, который мне когда-то показал Москву, я, честно говоря, не знаю. Время от времени он шлет мне в "Одноклассниках" так называемые подарки - изображения раздувшихся автомобилей, для чего-то перевязанных красной лентой, коньячных бутылок, тугих кошельков со старомодными замками.

Я ему не отвечаю. Я вообще не знаю, как на это нужно отвечать.