Проточный переулок: вторая Хитровка

Название "Проточный переулок" в свое время было нарицательным понятием - здесь селились пресловутые отбросы общества. А либерально настроенные литераторы посвящали им свои абзацы и страницы. Лев Толстой, к примеру, проводивший здесь в 1882 году перепись населения, посвятил переулку трактат под названием "Так что же нам делать?" 

Лев Николаевич сам попросился, чтобы его назначили в Хамовническую часть, в комплекс ночлежных домов известных под общим названием Ржаная крепость. Названа "крепость" была по фамилии бывших владельцев, хотя на момент написания трактата, всей этой поганой недвижимостью владели купцы Зимины.

Первые впечатления автор начал получать еще на подступах к постройке: "Спускаясь под гору по Никольской улице, я поравнялся с мальчиками от 10 до 14 лет, в кофточках и пальтецах, катавшихся кто на ногах, кто на одном коньке под гору по обледеневшему стоку тротуара подле этого дома. Мальчики были оборванные и, как все городские мальчики, бойкие и смелые. Я остановился посмотреть на них. Из-за угла вышла с желтыми обвисшими щеками оборванная старуха. Она шла в гору к Смоленскому и страшно, как запаленная лошадь, хрипела при каждом шаге. Поравнявшись со мной, она остановилась, переводя хрипящее дыхание. Во всяком другом месте эта старуха попросила бы у меня денег, но здесь она только заговорила со мной.

- Вишь, - сказала она, указывая на катавшихся мальчиков, - только баловаться! Такие же ржановцы, как отцы, будут.

Один из мальчиков в пальто и картузе без козырька услыхал ее слова и остановился.

- Что ругаешься? - закричал он на старуху. - Сама ржановская козюлиха!

Я спросил у мальчика:

- А вы тут живете?

- Да, и она тут. Она голенищи украла! - крикнул мальчик и, подняв вперед ногу, покатился дальше.

Старуха разразилась неприличным матерным ругательством, прерываемым кашлем. С горы в это время, размахивая руками (в одной была связка с одним маленьким калачом и баранками), шел посредине улицы белый как лунь старик, весь в лохмотьях. Старик этот имел вид человека, только что подкрепившегося шкаликом. Он слышал, видно, брань старухи и взял ее сторону.

- Я вас, чертенята, у! - крикнул он на ребят, направляясь как будто на них, и, обогнув меня, взошел на тротуар.

Старик этот на Арбате поражает своею старостью, слабостью и нищетой. Здесь это был веселый работник, возвращающийся с дневного труда.

Я пошел за стариком. Он загнул за угол налево в Проточный переулок и, пройдя весь дом и ворота, скрылся в двери трактира".

Следующее впечатление - двор: "Как только я вошел во двор, я почувствовал отвратительную вонь. Двор был ужасно грязный. Я повернул за угол и в ту же минуту услыхал налево от наверху, на деревянной галерее, топот шагов бегущих людей, сначала по доскам галереи, а потом по ступеням лестницы. Прежде выбежала худая женщина с засученными рукавами, в слинявшем розовом платье и ботинках на босу ногу. Вслед за ней выбежал лохматый мужчина в красной рубахе и очень широких, как юбка, портках, в калошах. Мужчина под лестницей схватил женщину.

- Не уйдешь! - проговорил он, смеясь.

- Вишь, косоглазый черт! - начала женщина, очевидно польщенная этим преследованием, но увидала меня и злобно крикнула: - Кого надо?"

Дальше - больше. Трактир: "Трактир очень темный, вонючий и грязный. Прямо стойка, налево комнатка со столами, покрытыми грязными салфетками, направо большая комната с колоннами и такие же столики у окон и по стенам. Кое-где у столов за чаем мужчины, оборванные и прилично одетые, как рабочие или мелкие торговцы, и несколько женщин. Трактир очень грязный; но сейчас видно, что трактир торгует хорошо. Деловитое выражение лица приказчика за стойкой и расторопная готовность молодцов. Не успел я войти, как уже один половой готовился снять пальто и подать, что прикажут. Видно, что заведена привычка спешной и отчетливой работы. Я спросил про счетчиков.

- Ваня! - крикнул маленький, по-немецки одетый человек, что-то устанавливающий в шкафу за стойкой.

Это был хозяин трактира, калужский мужик Иван Федотыч, снимающий и половину квартир Зиминских домов и сдающий их жильцам. Подбежал половой, мальчик лет 18, худой, горбоносый, с желтым цветом лица.

- Проводи барина к счетчикам; они в большой корпус, над колодцем, пошли.

Мальчик бросил салфетку и надел пальто сверх белой рубахи и белых штанов и картуз большой с козырьком и, быстро семеня белыми ногами, повел меня чрез задние двери с блоком. В сальной, вонючей кухне и сенях мы встретили старуху, которая бережно несла куда-то очень вонючую требуху в тряпке. Из сеней мы спустились на покатый двор, весь застроенный деревянными, на каменных нижних этажах, постройками. Вонь на всем дворе была очень сильная. (Центром этой вони был нужник, около которого всегда, сколько раз я ни проходил мимо него, толпились люди. Нужник не был сам местом испражнения, но он служил указанием того места, около которого принято было обычаем испражняться. Проходя по двору, нельзя было не заметить этого места; всегда тяжело становилось, когда входил в едкую атмосферу отделяющегося от него зловония.)

Мальчик, оберегая свои белые панталоны, осторожно провел меня мимо этого места по замерзшим и незамерзшим нечистотам и направился к одной из построек. Проходившие по двору и по галереям люди все останавливались посмотреть на меня. Очевидно, чисто одетый человек был в этих местах в диковинку".

И совершенно неожиданное впечатление собственно от квартир: "Большинство живущих здесь все рабочие люди и очень добрые люди.

Большую половину жителей мы заставали за работой: прачек над корытами, столяров за верстаками, сапожников на своих стульях. Тесные квартиры были полны народом, и шла энергическая, веселая работа. Пахло рабочим потом, у сапожника кожей, у столяра стружками, слышалась часто песня и виднелись засученные мускулистые руки, быстро и ловко делавшие привычные движения. Встречали нас везде весело и ласково. Почти везде наше вторжение в обыденную жизнь этих людей не только не вызывало тех амбиций, желания показать свою важность и отбрить, которое появление счетчиков производило в большинстве квартир зажиточных людей, не только не вызывало этого, но, напротив, на все вопросы наши отвечали, как следовало, не приписывая им никакого особенного значения. Вопросы наши только служили для них поводом повеселиться и подшутить о том, как кого в счет класть, кого за двоих и где двоих за одного, и т.п.

Многих мы заставали за обедом или чаем, и всякий раз, на привет наш: "хлеб да соль" или "чай да сахар", они отвечали: "просим милости" и даже сторонились, давая нам место. Вместо того притона постоянно переменяющегося населения, которое мы думали найти здесь, оказалось, что в этом доме было много квартир, в которых живут подолгу. Один столяр с рабочими и сапожник с мастерами живут по десяти лет. У сапожника было очень грязно и тесно, но народ весь за работой был очень веселый. Я попытался поговорить с одним из рабочих, желая выпытать от него бедственность его положения, задолжания хозяину, но рабочий не понял меня и с самой хорошей стороны отозвался о хозяине и о своей жизни.

На одной квартире жили старичок со старушкой. Они торгуют яблоками. Комнатка их тепла, чиста и полна добром. На полу постланы соломенные щиты (плетенки); они берут их в яблочном складе. Сундуки, шкаф, самовар, посуда. В углу образов много, теплятся две лампады; на стене завешены простыней крытые шубы. Старушка с звездообразными морщинками, ласковая, говорливая, очевидно, сама радуется на свое тихое, благообразное житье".

И дальше - совершенно неожиданные выводы: "Мы готовились увидать только одно ужасное. И вдруг вместо этого ужасного нам представилось не только не ужасное, но хорошее, такое, которое невольно вызывало наше уважение. И этих хороших людей было так много, что оборванные, погибшие, праздные люди, которые изредка попадались среди них, не нарушали главного впечатления…

Я шел с тем, чтобы помочь несчастным, погибшим, развращенным людям, которых я предполагал встретить в этом доме. И вдруг вместо несчастных, погибших, развращенных я видел большинство трудящихся, спокойных, довольных, веселых, ласковых и очень хороших людей.

Особенно живо почувствовалось это мною, когда я встречал в этих квартирах ту самую вопиющую нужду, которой я собирался помогать.

Когда я встречал эту нужду, я всегда находил, что она уже была покрыта, уже была подана та помощь, которую я хотел подать. Помощь эта была подана прежде меня и подана кем же? Теми самыми несчастными, развращенными созданиями, которых я собирался спасать, и подана, так, как я бы не мог подать.

В одном подвале лежал одинокий старик, больной тифом. У старика никого не было. Женщина-вдова с девочкой, чужая ему, но соседка по углу, ходила за ним и поила его чаем и покупала на свои деньги лекарства. В другой квартире лежала женщина в родильной горячке.

Женщина, жившая распутством, качала ребенка, делала ему соску и два дня не выходила на свой промысел и должность. Девочка, оставшаяся сиротой, была взята в семью портного, у которого своих было трое. Так что оставались те несчастные, праздные люди, чиновники, писаря, лакеи без мест, нищие, пьяницы, распутные женщины, дети, которым нельзя было помочь сразу деньгами, но которых надо было узнать хорошенько, обдумать и пристроить. Я искал просто несчастных, несчастных от бедности, таких, которым можно помочь, поделившись с ними нашим избытком, и, как мне казалось, по какой-то особенной неудаче, таких не попадалось, а все попадались такие несчастные, которым надо посвятить много времени и заботы".

Лев Николаевич не знал и знать не мог, что в числе приставленных к нему "счетчиков", то есть, студентов-переписчиков работает будущий знаменитый журналист Александр Амфитеатров. Впоследствии он будет вспоминать о переписи в Проточном переулке, притом о самом Льве Николаевиче отзовется вовсе не лицеприятно: "Должен признаться, что мне крепко не нравилось отношение Льва Николаевича к переписи. Мне думалось, что напрасно он взялся за дело, коль скоро так явно пренебрегает им в самой идее его. В "Так что же нам делать?" Лев Николаевич пишет: "В глубине души я продолжал чувствовать, что все это не то, что из этого ничего не выйдет; но статья была напечатана, и я взялся участвовать в переписи; я затеял дело, а дело уже само затянуло меня".

Это писано четыре года спустя после переписи. Во время ее решительно ничто не обнаруживало в Льве Николаевиче, чтобы "дело его затянуло". Напротив, видимо, мучился. Кроме нескольких ярких бытовых встреч и эпизодов, его ничто не оживляло в переписной работе. Ходил по квартирам мало и неподолгу, скучный, угрюмый и брезгливый. Заметно пересиливал, ломал себя, трудно давалась ему победа над органическим отвращением к новой изучаемой среде, - надо же откровенно сказать: мало чем лучшей тех ям, что были в удел заданы Акиму во "Власти тьмы"…

Может показаться странным и почти невероятным, что скажу, но мне редко случалось видеть, чтобы человек так неумело и неловко входил в "среду", как Лев Николаевич, очутившись пред "злой ямой" Ржанова дома. Великий знаток "народа" в крестьянстве, здесь он, по-видимому, впервые столкнулся с новым для него классом городского пролетариата низшей, подонной категории. Этот "народ" не только ужаснул его, но на первых порах, заметно, показался ему противен, и не сразу Толстой приучил себя к нему по чувству долга, через силу. Помните? "Было жутко, что я скажу, когда меня спросят, что мне нужно".

И когда какая-то баба в самом деле злобно крикнула ему: "Кого надо?" - он, "так как мне никого надо не было, смутился и ушел". Следует ряд мыслей, впервые пришедших Толстому в голову по поводу впервые увиденных им картин. Деревенский свежий барин-землянин Левин впервые увидел городское дно и растерялся.

Толстой ли не знаток народной речи? А с ржановцами он не умел говорить, плохо понимал их жаргон, терял в беседах с ними такт и попадал в курьезнейшие просаки. Так, одного почтенного ржановского "стрелка" (любопытно, что это ходовое московское слово, обозначающее нищего с приворовкою, оказалось Толстому незнакомо, и он тешился новым речением, как ребенок) Лев Николаевич тихо и конфиденциально, тоном, приглашающим к доверию, спросил в упор:

- Вы жулик?

За что, конечно, и получил такую ругань, что - не знаю, как мы выскочили из квартиры!"

Эта статья была опубликована в 1928 году. В то время было принято и всяко поощрялось ставить под сомнение все дореволюционные идеалы и авторитеты.

Илья Эренбург выпустил повесть, которая так и называется - "В проточном переулке":

"- Отдай Бубика!

Мальчик лет пяти ревел вовсю. Заикаясь, повторял он имя какого-то "Бубика" - котенка или, может быть, куклы. Девочка, чуть постарше, дразнила его:

- Бубубубика! Говорить не умеешь!…

- Это я нарочно. Отдай Бубика!

Из окна выглянула женщина. Лишения и пудра мешали определить ее возраст. Руки, чересчур узкие, изъеденные кухонной золой, казались прекрасными и жалкими, как побеги трактирной пальмы. Чувствовались проглоченные слезы, памятные всем даты, титул пышный и вздорный, как бенгальский огонь, льняное масло, шляпная мастерская, муж-бабник, вот этот Петька-заика, - словом, жизнь хоть и вдоволь уплотненная, но призрачная, приснившаяся. Услыхав лопотанье сына, женщина раздраженно крикнула:

- Не ври! Никакого Бубика у него не было. Это он все придумал. Не ребенок, а наказанье божье! Может быть, Поленька правду говорит - мяса тебе давать не следует. Что из тебя только вырастет? Ну, откуда ты взял этого Бубика?

Мальчик перестал на минуту плакать. Он задумался. Глаза его ныряли в безличную синеву неба. Наконец он показал на сточную канаву, где ничего, кроме грязной водицы, отливавшей, как полагается, радугой, не было:

- Отсюда.

Нелепое создание! Что из тебя, вправду, вырастет? Поэт или же поганый краснобай? Наивна ложь - в Проточном переулке не может быть никакого "Бубика". Это подтвердят все ответственные съемщики. Здесь только мелкие номера домов и душонок. Я жил в том угольном доме. Я знаю, как здесь пахнет весна и как здесь бьют людей, лениво, бескорыстно,- так вот в других переулках выбивают ковры.

Глядел я как-то из окошка на такое избиение. Бил мастеровой женщину, бил кирпичом по голове, со степенностью, не жалея ни времени, ни сердечной печали. А кругом стояли незадачливые обыватели Проточного, или, как извозчики говорят, "Протёчного". Они, видимо, ждали, кому скорее надоест это: мастеровому, им или бабе, у которой если нет души, то все же имеется "пар", облачко на жестоком морозе. Забредший ко мне приятель, тот только позавидовал:

- Вид у вас из окна хороший…

Развалившийся дом на углу Панфиловского воняет вот уж который год. Сюда ходят до ветру, беспризорные режутся в железку, здесь прошлой весной дезертир Карнаухов упрятал труп прирезанной им свояченицы, здесь же, в глубоком погребе, мороженщики набирают летом рыжий снег. Стоит здесь только порыться судебному следователю или досужему фантазеру, как объедки этажей, напоминания о доисторических кухнях и спальнях, никуда не ведущие лестницы заселятся призраками: жена сбежала с полотером, Сергеенко стащил дрова, чего доброго - набавят на отопление, "врешь, не девятка у тебя, а туз", "батюшки, режут!…"".

Бытописатель А. Вьюрков посвятил здешним местам очерк: "Проточный переулок... одним концом выходил на Новинский бульвар, другим - на берег Москвы-реки, упираясь в широкую заводь. В этой заводи... ребятишки катались на самодельных плотах, ловили корзиной рыбу и купались, а бабы и прачки полоскали белье. Берег был высокий, изломанный оврагами; местами он висел над самой водой. Вокруг тянулись заборы, лесных и дровяных, складов; в стороне стояла заброшенная кузница. Тут же лежали кучи булыжника, проросшие лопухами и крапивой, и валялись принесенные полой водой бревна и рогатые почерневшие корневища. Летом берег зарастал бурьяном; в оврагах и под заборами ютились босяки, нищие и проститутки. Жили они - кто в ящике под рогожей, кто в бочке, а кто просто под открытым небом, в бурьяне. Некоторые устраивались оседло и обитали в одной и той же землянке по нескольку лет. Сюда на берег проститутки заводили к своим "котам" пьяных прохожих, угощали их водкой с нюхательным табаком, грабили и раздевали. На крики о помощи никто не отзывался. А спустя некоторое время где-нибудь за Дорогомиловским мостом, у Красного луга или у Потылихи, всплывал труп "неизвестного человека"".

Так воспринимали здешние места дети из "чистых" семей (воспоминания Веры Харузиной): "Мадемуазель Сикр я обязана своим первым знакомством с жизнью городской бедноты. Она раз задумала отдать себе заметить гладью носовые платки и стала искать метильщицы подешевле (тогда существовало на Страстном бульваре превосходное, но дорогое метильное заведение - Тиссье‚ куда мы ходили не раз сдавать мамины заказы). Она через кого-то достала адрес и, как всегда, взяла нас своими Чичероне и переводчиками. Метильщица жила недалеко - в Николощеповском переулке, в одном из переулков за Смоленским рынком, в известной в то время так называемой Ржановской крепости. Это было несколько домов, грязных, облупленных, в которых по каморкам и койкам ютилось крайне бедное население. Жить в Ржановской крепости значило опуститься очень низко, даже для городской бедноты. В более обеспеченных кругах о Ржановской крепости говорили как о чем-то ужасающем. Мы ничего не знали о ней, как вообще не были посвящаемы в подробности жизни и быта бедняков, обитателей переулков за Смоленским рынком, несмотря на то что они были нашими близкими соседями. От нас скрывали многие темные стороны жизни, боясь, как бы мы слишком рано не соприкоснулись с жизненной грязью, как бы не узнали чего-нибудь дурного. Из-за этой боязни нас держали вдали от низших классов населения, тщательно оберегая наш слух от нежелательных выражений и разговоров. Стоило нам войти в грязный тупичок, приводивший из переулка к грязному двору крепости с ее строениями, и встретить первых ее насельников, чтобы понять, что мы попали в особый мир, куда бы нас "не пустили" идти. Мадемуазель, несмотря на свою смелость и решительность, поколебалась. "Вам не страшно идти сюда?" - спросила она у нас. Страшно? Нет, мы стыдились этого чувства. И мы двинулись вперед и в лабиринте каморок и коек наши наконец указанную метильщицу. Она оказалась худенькой, тихой и симпатичной старушкой с лицом примирившегося с жизнью человека, в спокойное и ласковое выражение которого вглядываться бывает так отрадно. Она сидела за круглыми пяльчиками, привинченными к старому раздвижному столу, и чтобы говорить с нами, привычным движением передвинула на лоб свои очки и взглянула на нас своими выцветшими и усталыми от работы глазами. Так она запомнилась мне вся: и ее редкие на висках волосы, и тоненькие косички, уложенные на затылке, и старенькое платьице с белыми бабочками по полинявшему коричневому фону. И крутом вся ее обстановка: комната, занятая несколькими постелями с ситцевыми одеялами и подушками в разноцветных наволоках‚ и закутанные в старые шерстяные платки исхудалые и растрепанные женские фигуры. До того сильно было это первое впечатление от встречи с бедностью и нуждой.

Мы несколько раз ходили в эту и соседние квартиры, и ничего "дурного" мы не видали. Но глубокую жалость и сочувствие к обездоленным заронили мне в душу эти посещения. Еще детскими глазами я заглянула в бездну жизненного горя, я увидала его воочию, не через книги или рассказы. И я навсегда осталась благодарна мадемуазель Сикр за то, что она не побоялась раскрыть передо мной эту бездну страданий".

А вот Антон Павлович Чехов переписей не проводил, да и рассказов про Проточный переулок не писал. А просто делал свое благородное дело - оказывал жителям "Крепости" реальную помощь. В этом отношении весьма красноречиво письмо, отправленное им в 1888 году ярославскому поэту Леониду Трефолеву: "Уважаемый Леонид Николаевич!

На этих днях к Вам явится с моею визитной карточкой подозрительная личность... Это Дмитрий Иванов, крестьянин, 12 лет, грамотный, сирота, беспаспортный и проч. и проч. и проч. По его словам, в Москву он приехал из Ярославля с матерью; мать умерла, и он остался на бобах. Жил он в Москве в "Аржановской крепости" и занимался милостыней. Эта профессия, как Вы и сами заметите, сильно отразилась на нем: он худ, бледен, много врет, сочиняет болезни и проч. На мой вопрос, хочет ли он ехать на родину, т. е. в Ярославль, он ответил согласием. Сестра моя собрала для него деньжишек и одежонки, и завтра наша кухарка повезет его на вокзал.

Мальчик говорит, что в Ярославле у него есть тетка. Адрес ее ему неизвестен. Если у Вас в Ярославле нет адресного стола, то не найдете ли Вы возможным указать мальчугану те пути, по коим у Вас в городе отыскиваются тетки и дядьки? Куда ему идти? В полицию? В мещанскую управу? Может ли он жить в Ярославле без паспорта? Если нет, то куда ему обратиться за паспортом? Он грамотен и уверяет, что хочет работать... Если не врет, то не найдется ли ему где-нибудь местечко? В типографии, например?

Смотритель одного большого училища-пансиона, мой хороший знакомый, пожертвовал мальчугану из казенного добра следующие вещи: сапоги, костюм из серой материи, халат, парусинковый костюм, двое кальсон и две рубахи. Когда к Вам явится мальчуга, то Вы объявите ему, что Вам уже все известно, что у него такие-то и такие-то вещи, что Вы имеете громадную власть и что если он продаст или потеряет что-нибудь из одежи или променяет штаны на пряники, то с ним будет поступлено по всей строгости законов. Так и скажите ему, что если что пропадет, то о нем Бисмарк скажет речь в рейхстаге и Сади Карно сделает визит Фрейсине.

Если он к Вам не явится, то придется, к прискорбию, заключить, что он вернулся назад в Москву, продал одежду и билет, т. е. надул".

Имя же свое Проточный переулок получил от ручья под названием Проток, ныне текущего в подземной трубе.