Самый теплый вокзал

Киевский вокзал не то, чтоб самый главный. Главного, пожалуй, нет в Москве. Просто он самый любимый, самый отпускной. Еще пятнадцать лет назад, когда о загранице даже не мечталось, отдыхать обычно ездили на юг. А значит, с двух вокзалов - с Курского и Киевского. Но мало кто отважится признаться в любви к Курскому вокзалу, одному из самых суетных и неуютных. Остается Киевский.

Киевский вокзал.

Первый блин был комом. Решение о том, чтоб проложить железную дорогу, которая связала бы Москву с Воронежем и Киевом, возникло еще в конце прошлого столетия. Тогда же, разумеется, решили и вокзал построить (правда, он в то время назывался Брянским). Его открыли в 1899 году, торжественно и пафосно, с молебном и накрытым на полтысячи персон парадным завтраком. При этом блюда, поданные тем, кто был допущен к этому мероприятию, украсили изображениями поездов и рельсов.

Вокзал же не изображали - он был нехорош собой. Серенький, одноэтажный, деревянный, он напоминал пристанционное строение какого-то уездного, не нанесенного на карту, города. К тому же, несмотря на то, что всюду уже проводилось электрическое освещение, этот вокзал был оборудован простыми керосиновыми лампами. Там находилась даже комната, в которой лампы чистились и заправлялись и называлась она, как не трудно догадаться, "ламповая". Но несмотря на эту трогательную заботы, лампы те горели тускло и коптили.

Вокзал высмеивали и в городском фольклоре, и в газетах. Вместе с тем, он сразу же стал очень много значить для Москвы. Притом, не только лишь как железнодорожное сооружение, но и как центр жизни общественной. Тут, к примеру, встречали Константина Бальмонта, вернувшегося в 1913 году из эмиграции (в связи с амнистией, объявленной к трехвековому юбилею царствования династии Романовых). А в самом скором времени, в 1914 году, Общество Московско-Киево-Воронежской железной дороги заложило новое здание вокзала. Архитектором был избран Иван Рерберг - он незадолго до этого отделал Обществу роскошный дом вблизи Чистых прудов. На собственные нужды Общество не жалело денег с самого начала.

В 1915 году вокзал был уже практически построен (правда, окончательно достроен уже после революции - помешала Первая Мировая, а затем Гражданская война), и журнал "Московский архитектурный мир" писал об этом: "Вероятно, москвичи уже обратили внимание на грандиозное сооружение на месте убого и жалкого старого вокзалишки. Брянский вокзал выдержан в стиле модернизированного московского ампира и украшен громадной башней-кампаниллой… Подъездных путей предположено устроить четыре, а платформ - пять.

Багаж будет подаваться к подъездным путям через особые тоннели, подведенные сюда из багажного отделения. Вообще вокзал решено построить со всеми необходимыми удобствами для публики и со всеми новейшими техническими приспособлениями".

Кстати, и впредь именно здесь, на Киевском вокзале первым делом появлялись всяческие железнодорожные новации. Тут, например, впервые установили новые камеры хранения - с ячейками. И компьютерная сеть "Экспресс" отлаживалась именно на Киевском.

* * *

Впрочем, задолго до этого в жизни вокзала произошло еще одно немаловажное событие. А именно, октябрьская революция 1917 года. То есть, событие это было весьма значительным для всей России. Но почему-то именно на Киевском вокзале шли особенно жестокие бои.

А вскоре после тех боев здесь выступал сам Ленин. Он напутствовал рабочих, отправлявшихся организовывать колхозы. Речь была проникновенной, и один из очевидцев вспоминал о ней впоследствии: "Он не подделывался к голодным людям, без всякой напускной жалости, сурово и просто говорил о том, что деревня, Россия нуждаются в работниках, нуждаются в культуре, что им предстоит там, на новом месте, трудная, ответственная работа. И в мягком, ласкающем свете вечерней зари я видел блистание слез на серых измученных лицах рабочих и понял, что эти люди пойдут всюду, куда их пошлет этот невысокий, крепкий, как скала, человек в кепке".

Но этот "крепкий человек" был не единственным известным москвичом, которые вошли в историю киевского вокзала. Отсюда, например, впервые вышел в наш город Михаил Булгаков. А другой писатель, Валентин Катаев писал в воспоминаниях о своем бурном и восторженном романе с девушкой "маленькой, прелестной, в теплом пальто, с детски округлым, замерзшим как яблоко лицом", о романе, завершившимся "прощанием под гулким куполом Брянского вокзала". Эта девушка была сестрой Булгакова.

Осип Мандельштам купил однажды в заброшенной лачуге на задворках этого вокзала роскошнейший ковер с фигурой мальчика-охотника. Правда, ковер лежал в комнатке Мандельштамов всего несколько дней - он смущал беднейшую семью своим роскошеством.

Борис Ефимов именно отсюда начал освоение Москвы. Это начало было не особенно приятным. Художник вспоминал: "Москва встретила меня гостеприимно:

- Гражданин, пройдемте в Чрезвычайную комиссию, - вежливо обратился ко мне человек в кожаной фуражке.

Ему, видимо, показалось подозрительным, что, когда поезд из Киева вошел под стеклянные своды Брянского (ныне Киевского) вокзала, то я, не дожидаясь полной остановки, соскочил с подножки вагона и быстрым шагом, почти бегом направился к выходу. Такая ненужная торопливость стоила мне почти полуторачасового ожидания среди других, тоже задержанных бдительными чекистами подозрительных пассажиров. В моем скромном чемоданчике внимание органов по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией привлекло множество катушек с нитками, черными и белыми. Дело в том, что умудренные опытом люди в Киеве, располагая ценными сведениями о дефиците ниток в Москве, присоветовали взять их с собой побольше, чтобы реализовать в случае финансовых затруднений. Нитки были, естественно, национализированы, хотя две катушки, белая и черная, были мне великодушно оставлены".

А актер Евгений Весник как-то раз с большого гонорара, выплаченного Мосфильмом, приобрел себе в палатке этого вокзала галстук. Но встретил там приятеля, они пошли в вокзальный ресторан "обмыть покупку", когда вокзальный ресторан закрылся, переместились в Шереметьево, оттуда улетели в Ленинград, затем опять в Москву вернулись. Конечно, по закону жанра гонорар весь кончился, а галстук потерялся.

Но история с актером Весником случилась много позже, когда Москва уже привыкла к многочисленным своим вокзалам. А тогда, в первые годы после революции, он был одним из символов нового мира. И Николай Асеев посвящал ему чуть ли не гимны: "Вот этот вокзал. Он как будто бы пешком пришел из Европы, да и остановился в Дорогомилове. Он выгнулся широкими арками, он поднял купола - он новый храм - храм движения… Высоки залы Брянского вокзала. Светлы его лампионы, вделанные в потолок. А грохот, сотрясающий стены запыхавшихся дальних поездов. А неясный говор, ропот, топот вливающейся в двери дорожной сумятицы. Эх. Это тебе не Никола на Курьих Ножках. Стеклянный вокзал".

Впрочем, в эмигрантской" газете "Последние новости" один очевидец писал в 1931 году: "Около каждого вокзала работает негласная, но всеми признанная артель беспризорных. На Брянском вокзале их около 400. Закутанные в странные мешки и тряпки, грязные, как трубочисты, они обслуживают пассажиров... Если пассажир вышел с вокзала с чемоданом и недоуменно смотрит на бой около трамвая, к нему подходит беспризорник, член "пересадочной артели".

- Я извиняюсь, гражданин, - говорит он вежливо. - Вам в трамвай или понести?

"В трамвай" - это фунт хлеба или деньги на этот фунт, и два три фунта за путешествие с чемоданом по городу".

Если прибывший выбирал "в трамвай", то беспризорник отбегал метров на сто против движения, на ходу запрыгивал в переполненный трамвай, подъехав к остановке, принимал у своего "заказчика" багаж через окно, после чего спокойно выходил. А пассажир уж протискивался "налегке" к своему чемодану.

Хотя, поездка в поезде не слишком отличалась от трамвайной. По словам того же очевидца, "Билетов на поезд нет. Вот подан поезд. Ожидавшие, не спрашивая куда, как саранча, устремляются на перрон. Контроль у дверей и охрана смяты в один миг. Слышны душераздирающие крики женщин, детей. Проводники смываются человеческой бурей и, опасаясь за жизнь, прячутся под буферами вагонов. В вагонах открыты все двери, все окна. В них, как цирковые жонглеры, пассажиры бросают свои вещи".

Словом, та же история.

Увы, подобная традиция установилась на вокзале еще в 1917 году, незадолго до революции. Правда, в то время это было связано в первую очередь с проколами в вокзальном менеджменте. Один из москвичей, Никита Окунев писал в дневник: "27 сентября... Ж-д. забастовка прекращается в ночь на сегодняшний день. А вчера днем она еще чувствовалась. Я был на Брянском вокзале, провожал в Луцк сына. Не знаю, как и доедет: еле втиснулся на площадку вагона второго класса, а его вестовой... поместился с вещами в уборной. Не только вагоны, площадки и переходы поезда переполнены, но и на крышах вагонов многолюдье необыкновенное!".

Но большая часть москвичей старалась этого не замечать, и концентрировалась на эмоциях более позитивных. Например, Ильф и Петров писали: "Представители Киева и Одессы проникают в столицу через Брянский вокзал. Уже на станции Тихонова Пустынь киевляне начинают презрительно улыбаться. Им великолепно известно, что Крещатик - наилучшая улица на земле. Одесситы тащат с собой корзины и плоские коробки с копченой скумбрией. Им тоже известна лучшая улица на земле. Но это, конечно, не Крещатик, это улица Лассаля, бывшая Дерибасовская".

И вправду, пассажиры были тут, в основном, дальние. Дачными поселками киевское направление не славилось и путеводитель по окрестностям Москвы писал: "Движение по дороге больше грузовое. Пассажирское пригородное развито слабо. Немногочисленны и дачники".

Это потом уже застроят дачами все Подмосковье, ближнее и дальнее, горожане перестанут удивляться вокзальным сводам и забудут, что вокзал вообще-то строился как памятник победы над Наполеоном и отсюда вся его пафосно-героическая символика. Горожане просто перестанут замечать лепнину и скульптуры.

* * *

А в 1937 году сюда пришло метро. Вторая ветка.

Станцию выполнили по проекту архитектора Дмитрия Чечулина. Она вышла богатая - мрамор, керамика, гранит. Стройные колонны. Яркие светильники. Кессонный потолок. Словом, подземный дворец как он есть.

В 1953 году - новая станция, нового радиуса метрополитена. Народ остался к ней неравнодушен - оставлял записи в книге отзывов: ""Киевская" - отделка под лубочную деревенскую картинку. Бедновато". Или, наоборот: "Мирово! Теперь надо попробовать на больших переходах сделать движущиеся дорожки".

Сокрушались по поводу смерти Иосифа Виссарионовича: "Открытие станции "Киевская" является праздником для москвичей. Жаль, что нет тов. Сталина с нами, вот бы порадовался! Спасибо партии. Только она может так щедро тратить средства на открытие дворцов для народа".

И даже сочиняли незамысловатые стишки (орфография подлинника):

Дворцы советские под землюю хороши.
Московское метро электрическое оно.
Советская власть в короткий срок построила его:
К 800-летию в Москве
Под землей хочет метро!
Художиственно оформлено оно,
Дневным светом освещено
Много станций у него,
В нем светло и тепло.
По лестницим кверху в низ, иди и не линись,
Дверь откроется сама, и закроется опять,
В вагоне входи, в мяхкое кресло содись
И котись.

Но даже это более чем странное произведение искусства в книге сохранили. Для истории, как говориться.

А в 1954 году под тем же Киевским вокзалом появилось еще более помпезное сооружение - станция метро Кольцевой линии. Ее и открывали с пафосом невероятным. А перед самым открытием строители устроили тут новогоднюю елку. Одна из участниц событий писала: "И вот стоит она - красавица в зале, куда еще не ступала "нога пассажира". Справа от нее - духовой оркестр. Дед Мороз - дядя Вася Парамонов (заведующий механическими мастерскими), снегурочка - белоголовая, голубоглазая Светлана Козаченко. Они встречают гостей. Дети в восторге. Родители в панике (как бы дети на радостях не убежали в тоннель). В полном параде - в новых костюмах, степенно идут создатели станции... со своими семьями. Проходчики, механики, подземные штурманы, откатчики, бухгалтеры, работники душевого комбината... На эту елку под землей пришли все. Пришли гости с других шахт... Оркестр грянул марш. Был хоровод и подарки детям, и большой концерт артистов Вахтанговского театра".

На этом Киевский мега-вокзал был сформирован окончательно.

* * *

А до недавних пор перед вокзалом была площадь, вечно запруженная цыганами. Пройти по ней было проблематично. Люди, уставшие после работы, наступая в лужи далеко не водостойкими зимними сапогами, обходили многочисленные здешние палатки, а между ними кучками бродили такие же уставшие цыгане. Точнее говоря, цыганки.

- Мужчина, можно вас спросить? - изредка обращались они к окружающим

"Мужчины" делали непроницаемые лица, сворачивали кукиши обеими руками и, нашептывая Символ Веры шли подальше от черноволосых женщин. Как правило, в ту сторону, куда им вроде и не нужно было.

Те же в каких-то цветастых халатах и юбках (но при этом в старушачьих сереньких платках), спокойно поджидали новенькую жертву.

Наверное и той, и этой стороне конфликта (кстати говоря, не состоявшегося) редко вспоминалось, что в девятнадцатом столетии традиционный цыганский промысел в Москве выглядел несколько иначе. И цыганам было ни к чему добывать деньги столь сомнительными способами. Им эти деньги приносили сами москвичи. И уговаривали еще взять (хотя, как правило, недолго уговаривали).

Цыгане - слово желанное, заветное и почти неприличное. Во всяком случае, так было в позапрошлом веке. К ним никогда заранее не собирались. Мысль поехать и послушать грушек да танюшек возникала уже в конце позднего ужина, после десятой полбутылки.

Хотя цыганские певцы и музыканты ничего плохого, в общем-то, не делали. И "гости" ничего плохого у цыган себе не позволяли. Только песни слушали. Но эти песни, трогательные и прекрасные, будили в пьяных посетителях зверей, которых свет не видывал. И разбивались зеркала, и разлетались состояния по карманам цыганских баронов. Всего лишь за возможность к ручке приложится платили сотни. Не говоря уже о поцелуях в ножку.

И в то же время это было настоящее искусство. Например, цыганку Стешку приезжала слушать сама итальянская дива, Анджелика Каталини. И, невольно уподобясь подгулявшим меценатам, сорвала с себя роскошнейшую шаль и набросила ее на плечи Стешки. И, хотя Стешка зарабатывала своим пением немногим меньше итальянской знаменитости, она благосклонно приняла подарок.

Любил цыган и Александр Сергеевич Пушкин. Да и они его любили. Поэт заглядывал к цыганам (и, естественно, цыганкам) запросто и чувствовал себя у них совсем как дома. Одна певунья оставила о нем трогательнейшее воспоминание: "На лежанке сидит, на коленях - тарелка с блинами, смешной такой, ест и похваливает: нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал..."

Но ближе к концу девятнадцатого века цыганская традиция стала сходить на нет. Во-первых, появилось множество новейших конкурентов: венгерские хоры, малороссийские хоры, шансонетные певицы всяческих национальностей. Во-вторых, похуже стали голоса. И Бунин в "Чистом понедельнике" описывал цыганский хор уж без былого пиетета: "входили нарочито шумно, развязано: впереди хора, с гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с галунами, с сизой мордой утопленника, с голой, как чугунный шар, головой, за ним цыганка-запевала с низким лбом под дегтярной челкой..."

Но тем не менее, их слушали и ими продолжали восхищаться. В отличие от их сородичей, еще недавно населявших площадь перед Киевским вокзалом.