Время великих перемен
Мы много знаем о Михаиле Булгакове-москвиче, несколько меньше - о Булгакове-киевлянине. И почти ничего - о Булгакове - кутузовском дачнике. Восполним же этот пробел.
Лето 1926 года было временем великих перемен - и в жизни писателя, и в жизни страны. В июне Михаил Афанасьевич вместе со своей второй супругой, Любовью Евгеньвной Белозерской-Булгаковой, переезжает на новую квартиру, в Малый Левшинский переулок, в старомосковский дом с надписью "Свободенъ отъ постоя" на воротах. В это же время происходит его внутренняя перестройка - он постепенно мигрирует из ниши легкомысленного юмориста-фельетониста в другую нишу - серьезного писателя. От "Роковых яиц" и "Собачьего сердца" - к "Театральному роману" и "Мастеру и Маргарите".
Страна же потихоньку привыкала к новому вождю, который уверенной рукой повел историю от всемирной революции и торжества Коминтерна к построению социализма в отдельно взятой стране. СССР еще не начал окукливаться, то и дело устанавливаются дипломатические отношения с разными странами. Но политический ветер явно сменил направление.
В начале лета у Булгакова вышел сборник - пока еще в "Библиотеке "Смехача"". 26 июня в Московском Художественном закрывается театральный сезон. Актерская, режиссерская и прочая театральная братия радостно разъезжалась в отпуска. Чета Булгаковых решила провести его в подмосковном Кутузове (впоследствие вошло в состав Крюкова), на даче у Понсовых.
Дмитрий Петрович Понсов, старый москвич, инженер-путеец и глава обширного семейства, чтобы прокормить это самое семейство, сдавал часть своего дома внаем. С жильцами проблем не было - привлекала живописная местность и богемный характер здешней публики.
Рекомендовал же Михаилу Афанасьевичу эту дачу его хороший друг, художник Сергей Топленинов. Сам Сергей Сергеевич проводил лето там же.
Правда, сначала был Мисхор, но там не задалось с соседями. Интеллигентность и нарочитая старорежимность Михаила Афанасьевича вызывала у них праведный краснопролетарский гнев. Дело дошло до откровенных конфронтаций. "С добрым утром, товарищи", - говорил Булгаков. А ему отвечали: "Кому товарищ, а кому и серый волк".
Дальнейшее пребывание в Крыму становилось небезопасным. Тут-то и вспомнили о совете Сергея Сергеевича.
Большая и веселая компания
Дача в Кутузове была заселена, как говорится, под завязку. Сами Понсовы размещались в первом этаже и во флигеле. Во втором этаже проживали супруги Елена Яковлевна и Иван Николаевич Никитинские с двухлетним сыном и няней и Сергей Топленинов. Булгаковым отвели небольшую пристройку с отдельным входом.
"Это имело свою прелесть, например, на случай неурочного застолья. Так оно и бывало: у нас не раз засиживались до самого позднего часа", - отмечала Любовь Евгеньевна.
Веселая компания не ограничивалась хозяевами и их многочисленными квартирантами. От гостей, что называется, отбою не было. Актеры Рубен Симонов и Всеволод Вербицкий, будущая жена Сергея Топленинова Мария Нестеренко, всех не перечесть.
Любовь Евгеньевна писала: "Центр развлечения, встреч, бесед - теннисная площадка и возле нее, под березами, скамейки. Партии бывали серьезные: Женя, Всеволод Вербицкий, Рубен Симонов, в ту пору тонкий и очень подвижный. Отбивая мяч, он высоко, по-козлиному поднимал ногу и рассыпчато смеялся. Состав партий менялся".
Заглядывал сосед, силач и великан Петр Васильев. Художник Топленинов рисовал его.
Однажды Петр решил продемонстрировать силовой номер. Лег, и предложил всем остальным улечься сверху. А потом напыжился и встал, разбрасывая всю компанию, как будто это вообще не люди, а антоновские яблоки.
Михаил Афанасьевич не мог остаться равнодушным к этой выходке. Подумаешь, какое дело! Легче легкого. Сказал, что сейчас повторит этот номер. И тоже улегся. Но не успели дачники занять свои места на туловище писателя, как снизу послышался тихий сдавленный писк: "Слезайте с меня и как можно скорей!"
К счастью, все обошлось без серьезных последствий.
Более легкие игры
Играли в шарады и в теннис. Шарады Михаилу Афанасьевичу давались хорошо. Не удивительно - писатель. Пристраивал на голову старую белую мочалку (она символизировала седину и лысину одновременно), брал карандаш и принимался дирижировать. Получался дирижер Большого театра Вячеслав Иванович Сук. Соответственно, "сук" - первый слог какого-нибудь слова.
С теннисом дело обстояло хуже. Булгаков, по словам понсовских барышень, держал ракетку "пыром". То есть, перпендикулярно руке.
И конечно же, по моде того времени, дачники баловались спиритизмом. Просто не могли не баловаться. Правда, дух был какой-то неправильный. Вместо того, чтобы важно отвечать на вопросы и стучать по столу, он почему-то гладил всех по голове, а у барышень даже вытаскивал шпильки из причесок.
Любовь Евгеньевна, естественно, догадывалась, кто был на самом деле этот дух. Но предусмотрительно помалкивала.
Камерные вечера
Дни проходили весело и шумно, а вечера, наоборот, довольно камерно. Любовь Евгеньевна писала: "По вечерам все сходились в гостиной. Уютно под абажуром горела керосиновая лампа - электричества не было. Здесь центром служил рояль, за который садилась хорошая музыкантша Женя или композитор Николай Иванович Сизов, снимавший в селе комнату. У него была особенность появляться внезапно - как тать в нощи - и так же внезапно исчезать... Но за инструмент садился он безотказно: хотелось ли Лидуну спеть серебряным голоском французскую песенку, или нам в шараде требовалось музыкальное сопровождение, или просто тянуло потанцевать".
Лидун, она же Лидуня - молодая красавица Лидия Дмитриевна, средняя дочь хозяев дачи.
Без работы никак
И, разумеется, Михаил Афанасьевич много работал. Именно здесь, на Кутузовской даче он начал задумываться о главному романе своей жизни, "Мастере и Маргарите". Правда, пока он мыслился довольно легковесным. Не было и не планировалось Маргариты (она появится потом, и будет списана с третьей жены Булгакова Елены Сергеевны, в предыдущем браке Шиловской). Да и первоначальное название - "Копыто инженера" - говорит о многом.
Кроме того, Булгаков много переписывается. В основном с неутомимыми театральными работниками, которые даже в отпуск покоя не знают.
Алексей Попов, вахтанговский режиссер пишет ему из села Зубриловка Саратовской губернии: "Здравствуйте, дорогой Автор! Пишет Вам Ваш злейший враг, ненавидимый Вами режиссер... Умоляю, в интересах дела, в интересах успеха спектакля и пьесы свести ее к 3 актам".
Речь шла о "Зойкиной квартире".
И Булгаков вынужден был браться за перо: "Ответьте мне, пожалуйста, Вы - режиссер, как можно 4-х актную пьесу превратить в 3-х актную?!... Что должно происходить в 3-м (последнем) акте?! Куда я, автор, дену китайцев, муровцев, тоску и т. д.? Куда?.. "Зойкина" - 4-х актная пьеса. Невозможно ее превратить в 3-х актную".
Для Московского Художественного нужно всерьез перелопачивать "Белую гвардию". Все замечания Станиславского учтены, но поступила новая порция замечаний, на этот раз от Главреперткома. При этом многие из них идут вразрез с замечаниями Станиславского. Предыдущая исправительная работа была проделана впустую.
Окончание праздника
Лето, меж тем, шло к закату. Следовало возвращаться в Москву. Там поджидали театральные интриги, ставшие за эти несколько недель такими нереальными, далекими. Но там же ждала и работа, и она примиряла с интригами.
Впереди была совсем другая жизнь - большая слава и жестокие гонения, тяжелая болезнь и блестящий посмертный триумф.
Лето 1926 года легло водоразделом в булгаковской жизни. Любовь Евгеньевна спустя много лет писала: "Мы все, кто еще жив, помним крюковское житье. Секрет долгой жизни этих воспоминаний заключается в необыкновенно доброжелательной атмосфере тех дней.
Существовала как бы порука взаимной симпатии и взаимного доверия… Как хорошо, когда каждый каждому желает только добра!".
И как же хорошо, что в жизни Михаила Афанасьевича было Кутузово 1926 года.